Глазами минчан

Здесь жило детство

Физкультурник
Не знаю, что чувствовали матери погибших солдат, калеки, вдовы, когда по Могилевскому шоссе (ныне Партизанский проспект) серо-зеленой ящерицей тянулась колонна немецких военнопленных. Они строили Заводской поселок, мы подскакивали к колонне и, замирая от страха, кричали: «Фриц! Гитлер капут!» Так мстили за своих не вернувшихся с фронта отцов.
Немцы шли усталые, опустив головы. Но один подмигнул нам и позвал мальчика Сережу из нашей команды. Потом полез за пазуху и из драного пальто вынул деревянного человечка на турничке. Минута – и игрушка уже в руке у мальчика. На двух палочках с перекладиной болтался смешной деревянный физкультурник. Если нажать на боковые рейки, он подпрыгивал вверх, переворачивался через голову, выделывал смешные фигуры.
Счастливый мальчик побежал домой. Мамы еще не было. Он громыхнул в дверь соседки тети Софы и восторженно сунул под нос женщины своего физкультурника. «Посмотрите, какая виселица. Мне фриц подарил». Но Софа почему-то не разделила его радость, а, наоборот, помрачнела: «Выбрось ты его». Где ему было знать, что слово «виселица» в этой семье запретное: первая любовь Сашка Кукевич был повешен немцами в парке Челюскинцев.
Вечером мать хмуро сказала: «Выбрось! Чтоб духу фашистского в доме не было!»
…Сергей Петрович вернулся с маминой могилки. Вот уже год, как мамы не стало. Сын достал коробку, где хранились немногочисленные фотографии, старые квитанции, письма. Сверху – отцовская медаль «За отвагу». С самого донышка вытащил… физкультурника.
– Извини меня, родная, – сказал седой человек материнскому портрету. – Не послушал я тебя. Не хватило у меня сил расстаться с подарком чужака.
А мама, словно живая, улыбалась ему с пожелтевшей фотографии.

Конец света
В погребе под нашей девятиметровой комнатой хранилась картошка. Здесь было сыро и холодно. Зато удобно. Соседи приносили продукты на сохранность.
В тот день нас отпустили из школы пораньше. Я понеслась домой, открыла дверь и провалилась под пол на что-то живое: бабушка перебирала картошку, и я угодила на нее.
Кое-как нас вытащили. У бабушки перелом руки, у меня ни царапины. «С тобой не жизнь, а конец света», – охала бабушка. «А что такое конец света?» – «Мала еще знать».
Детям нашего подъезда на любой вопрос отвечал вечно небритый одноногий дядька Коля. Он и сказал, что это «место, где земля кончается».
Утром вызвала на переговоры подружку из многодетной семьи – Райку Ковалкевич и предложила пойти на край света с условием, что она возьмет с собой… булку. Мы сядем на край земли, будем болтать ногами и есть.
Райка мигом согласилась. Принес-ла завернутую в тряпку удивительную булку. Белая  птичка, а вместо глаз у нее две изюминки.
Зашли к дяде Коле. Выколупали из сдобы глаза-изюминки – угостили. «Мы пошли на конец света, только ты никому не говори». Он все-таки проговорился.
Мы бы дошли до конца света, если бы не увязалась за нами младшая Райкина сестренка Танька. Мы все шли и шли по какой-то длинной дороге. Никто на нас не обращал внимания – обычные беспризорники. До конца земли оставалось чуток, но Танька уселась на землю и начала плакать.
Большой грузовик остановился. «Куда это вы идете, дети?» – поинтересовался шофер. Шмыгая носами, пояснили и спросили дорогу.
«Садитесь, я вас довезу, вы ж уста-ли». Мы радостно уселись в кабину, а когда проснулись – поняли: конец света близок. В милиции стояла разъяренная Райкина мама.
Из комнаты подружки долго слышались крики. Бабушка обняла меня,  потом шлепнула полотенцем и поставила в угол на колени, не пожалев гороха.

И в горе, и в радости…
Инвалид Коля наяривал на гармонике, подвыпившие молодухи отстукивали польку перед подъездом. Смущенная Фира Фридман прижималась к тощему юноше с впалой грудью. Подъезд гулял свадьбу. Завистливо вздыхали вдовы, старухи благословляли молодых.
Фира еще недавно жила с мамой и отцом. Поначалу все радовались, что в подъезде есть мужик. Но он после тяжелой контузии вскоре умер, а потом ушла и мать. У Фиры осталась комната метров 14 и… одиночество.
Кто-то из соседей позарился на ее жилплощадь и куда следует написал про шикарные условия жизни одиночки, в то время как они с детьми мучаются в тесноте.
Как и где нашла себе Фира кашляющего жениха, осталось тайной. Со свадьбы, пока соседи закусывали винегретом и ржавой селедкой, молодые ушли обнявшись. А моя мама взяла гитару и приятным голосом запела свою любимую: «Каким ты был, таким остался, казак степной, орел лихой…» Ей подпевали и плакали молодые вдовы. Нам стало скучно, и мы пошли к Алешке Сидоровичу. У мальчика-подростка не было кистей рук и ноги. Своими культяпками он учился брать ложку, чтобы  есть самому. Раньше был шустрым мальчиком, грозой бараков. Но пацаны нашли в лесу неразорвавшиеся гранаты. Алешка как самый грамотный решил гранату вскрыть. Двое ребятишек скончались на месте, троих с ожогами доставили в больницу. Больше Алешка в школу не ходил, сидел за закрытой дверью и смотрел в окно.
На Фирину жилплощадь уже никто не зарился. А она даже была благодарна стукачам: родила близняшек, правда, растила одна. Муж умер. Теперь моя бабушка варила на примусе затирки побольше. Жалела Фиру и деток, которые считали, что она их родная бабка.
Мы сегодня не знаем, чем живут наши соседи за стенкой. И знать не хотим. А те бараки беду и радость делили почти по-родственному.
В восьмом классе я неожиданно потеряла сознание на крылечке. Испуганный инвалид Алешка стал громко кричать – сбежались люди, меня отнесли в комнату, вызвали скорую помощь. Меня увезли в больницу и поставили диагноз «лейкемия».
Тогда толком никто не знал, что это такое. Кое-как я оклемалась, но следующей весной все повторилось. После очередного неудачного переливания перевели в палату, где стояли кроватей двадцать. Женщина с разбухшим животом запричитала: «Бедная, бедная девочка. Я хоть сорок лет прожила, а тебе молоденькой помирать надо!» Я выбежала из палаты для смертников в ужасе. В тот же день вернулась в барак. Меня начали выхаживать бабушка и соседи.
Уже стали плодоносить послевоенные сады, и соседи приносили антоновку, сорванную в деревне – в яблоке много железа, которого не вырабатывал мой организм, угощали картошкой. А Фира – мама голодных двойняшек – принес-ла однажды вкусно пахнущее блюдо. «Ты должна это есть. Это печенка по-еврейски. Она почти сырая. Я ходила к раввину, он сказал: «Печень девочку поднимет» и благословил тебя, хоть ты и не еврейка».
Фира научила нас делать блюдо из печени, бабушка ездила за ней на базар – соседи всегда подсказывали, где можно купить подешевле.
То ли еврейская печенка, то ли белорусская антоновка с бульбой плюс участие друзей, молодой оптимизм и бесконечная преданность моей бабули, но болезнь отступила. Врачи не верили. Но чудо случилось…
Уже шесть десятилетий простояли временные бараки. Несколько поколений выросло в них. Для нас, первых поселенцев, они были белыми парусами надежды в разрушенном городе. А постоянным остались воспитанные ими добрососедство, сострадание, взаимопомощь.

Галина ГРИГОРОВИЧ