Антон Стефанович поддерживал имидж: был щедр на замечания, в меру критичен, по-менторски важен. Это со своими.
Мне же сказал доверительно:
- Вы заметили, что из десятков выставок Игоря добрая половина проходит в Западной Европе? Это не только оттого, что там пытаются возродить реалистическую манеру живописи, а прежде всего потому, что Игорь один из лучших художников континента… Да что там «один из»! Он лучший живописец Европы.
Это была оценка не отца, а профессионала. Мастера с огромным опытом жизни, человека, который сиротское детство в глухой белорусской деревне, беспризорную юность, обузданную огромным трудом и учебой молодость сумел переплавить в талант! И отдал его родине – пейзажам Беларуси.
Игорь Бархатков вырос под крылом отца. И под другим крылом – знаменитого Витольда Бялыницкого-Бирули, а также всей элиты Академии художеств. Уезжая с коллегами на пленэры, отец непременно прихватывал сыновей – старшего Витольда, названного в честь крестного Бялыницкого-Бирули, и Игоря. Вначале мальчишки учились в игре, находясь в арт-среде. Потом Игорь стал студентом Белорусского театрально-художественного института и Академии художеств СССР, учился в мастерских Михаила Савицкого и Мая Данцига, писал первые очень успешные картины на темы войны, подполья, возрождающегося Минска. Пришли первые выставки и успехи.
Но началась перестройка, а следом смута и шатания. Как истинный художник, не желающий уходить в политику, Игорь уехал в деревню. Тем более что жена его, также художник, войдя в семью, вместе с фамилией приняла высокие принципы и обязательства. Елене, уроженке тихого Слуцка, тонкому ценителю капризных полутонов природы, была близка белорусская деревня с ее пейзажами, философией, пониманием и не смущала утлая крестьянская хата, ставшая в то время их мастерской. Зато вокруг разбегались поля и перелески. А вдалеке виднелся купол церквушки.
Так минчане Бархатковы начали новый период жизни, названный позднее Игорем Антоновичем «Тихая моя Родина».
Это не просто цикл работ, удостоенный высокой награды – специальной премии Президента Республики Беларусь деятелям культуры и искусства за 2009 год. Это признание в любви к своей родине и жене, благодарность родителям, беспокойство о детях, дань дружбы ровесникам, уважение к соседям – деревенским старикам, для которых Бархатковы не только предмет наивной гордости, но и опора и утешение. И, конечно же, картины.
На полотнах – цветущая за старыми замшелыми сараями «бульба», тяжелые ветки сирени в росе, осыпанные моросящим осенним дождем голые кусты ольшаника, глубокие снега, весенние проталины, голубой купол церковки за дальними холмами и серые избы деревни. Дворы ее и дворики, огороды и палисадники, тропинки и большаки…
- Белорусский пейзаж очень сложен для работы, – говорит живописец. – Если в России – Волга с ее безбрежностью, таежные дали, уходящие за горизонт, то у нас – ручейки, перелески, кустики. Все в тумане, измороси, неверном переменчивом свете. Но это мое. Бялыницкий-Бируля жил в Москве, писал преимущественно в Твери, но на полотнах его – Беларусь. Я однажды в Австрии писал горы, и вроде хорошо они получались. Но увидел местного старого художника, из-под кисти которого появлялся совсем другой пейзаж, совсем другой свет, совсем другие горы, и понял, что мне их рисовать не следует, они не мои. Витольд, старший брат, живет в США. Он очень талантлив, но среди магнолий и кактусов его белорусская сирень на полотнах прекрасна, потому что она родная.
Почти постоянно проживая в деревне, Бархатковы остаются минчанами и по прописке, и по привязанности к родному городу. Выросли сыновья, названные в честь деда и отца, – Антон-второй и Игорь-второй, студенты (БГУ и Академия художеств). Но для родителей они остаются детьми, за которыми нужен глаз да глаз. А еще, конечно, художнику важна оценка его работ минчанами. Потому две выставки цикла «Тихая моя Родина» прошли в Минске. И в древних белорусских городах Слуцке и Несвиже. Причем каждая из выставок состояла из новых работ Игоря Антоновича.
…В самую первую встречу с Бархатковыми, прочитав бережно хранимое письмо Бялыницкого-Бирули крестнику и тезке Витольду, мы долго рассуждали о профессии.
«Мой чудесный Витова, – писал Бялыницкий-Бируля, – я очень рад, что ты пошел дорогою своего отца, я очень рад, что ты будешь художником, потому что если им и бывает тяжело жить, то за это судьба посылает нам радости, неизвестные никому, кроме художников…»
Вот уж действительно радости эти скрыты за семью печатями, потому что постороннему глазу на протяжении всей истории живописи предстает совсем иное. И хоть посторонний, но весьма придирчивый. Иначе почему так внимательно следит общество за интимным творчеством художников? Почему врывается оно в мастерские-кельи одиночек, сопит за плечом на пленэре? Смутно понимая, что картина – это движение души, общество обращает взор на душу и видит: душевно больными ушли из жизни Ван Гог, Федотов, Кипренский, Врубель, рано оборвалась биография Рафаэля, Чюрлениса, Караваджо, Левитана… Спился Саврасов, оглох Гойя, ослеп Врубель… Не подсчитать их, убитых чахоткой, бедностью, равнодушием или излишним вниманием окружающих… Где же радости, о которых писал Мастер юному крестнику?
- Живопись открывает в душах людей то, что закрыто и не осознано ими самими. Она как революция внутри и потому иногда даже опасна… – говорила Елена Бархаткова.
А муж продолжил мысль:
- Живопись начинается там, где кончаются слова, она затрагивает самые болезненные струны, тончайшие нюансы души. Картины несут добро и зло. Наша работа трудная и нервная, это борьба с собой и природой. Лучше Бога ведь все равно не сделаешь, потому получается, что всё сделанное всегда плохо. Отсюда вечное недовольство собой, желание совершенствоваться, жажда работать…
Антон Стефанович слушал эти рассуждения молча, хитро щурился и время от времени окидывал взглядом дачные окрестности, словно примеряясь сейчас же перенести их на холст.
Когда в дискуссии наступила пауза, Бархатков-старший тихо, словно для себя, сказал:
- А я очень доволен профессией, за работой забываю все горести и неприятности. Счастлив от общения с собратьями по цеху, от сознания красоты мира и возможности ее запечатлеть. Художник, когда пишет, самый счастливый человек. И, наверное, даже те, кто жил неимоверно трудно, были счастливы, иначе они поменяли бы род занятий…

*  *  *
Антона Стефановича уже нет в живых. Не знаю, вспомнил ли Игорь Антонович, принимая в рождественский вечер из рук Президента страны высокую награду, слова отца. Но то, что был счастлив, несомненно. Счастлив от того, что движения его души, видение мира, верность тихой родине и любовь к ней поняты, признаны и оценены.

Елена АВРИНСКАЯ, «МК»