Персоны

«Жизнь драгоценна»

У Анны Горчаковой, биохимика по образованию, было все: квартира в родном Ленинграде, хорошая работа. Рядом полно родственников и друзей. Если бы молодому специалисту тогда сказали, что она переедет в Минск и станет основателем и руководителем первого на постсоветском пространстве детского хосписа, не поверила бы

Грань добра и зла

— Хоспис, паллиативная медицина… Я ведь и слов-то таких никогда не слышала, — рассказывает Анна Георгиевна. — После университета приехала в белорусскую столицу. Думала, на годик, не больше. Здесь были родители, которые в свое время распределились в аспирантуру, да так и остались в Беларуси. Я с рождения жила на два города — Минск и Ленинград. Однако в Россию Анна не вернулась. В белорусской столице она встретила будущего мужа. Родила дочь.

После трех лет работы в институте биоорганической химии поняла: скучно. Не лежит душа к науке, и все тут.

— Выход подсказала приятельница, которая работала психологом в детском онкоцентре — тогда он был на базе первой городской больницы. Я узнала, что у них появилась ставка воспитателя, — вспоминает Анна Горчакова. — Со стороны это было, конечно, смешно и нелепо: научный сотрудник с окладом 250 рублей вдруг идет работать обычным воспитателем за 80 рублей…Что делать? Отправилась к гадалке, а та сказала, что в моей жизни не будет ничего интересного и значительного. И тут я четко осознала: никому не позволю решать, как мне жить.

Уже общаясь с больными детками и их родителями, почувствовала себя на своем месте. Позже получила образование психолога, затем — психотерапевта в Цюрихе. И продолжала работать… Знаете, жизнь в онкоцентре вспоминаю с радостью.

— Не находите, звучит, по меньшей мере, странно: «Жизнь в онкоцентре вспоминаю с радостью»?

— Да, наверное… Мне повезло с коллективом. Врачи, медсестры, психологи, воспитатели — настоящая команда, в которой работали не за зарплату, а за идею. Мы были очень дружны. Не в плане сабантуев. Здесь другое: например, я могла сказать врачу, что сейчас ребенок психологически не готов к пункции. И ко мне прислушивались.

А потом медицина шагнула вперед, с каждым годом лечение становилось все лучше и эффективнее. Постепенно между теми, кто одержал победу над болезнью, и обреченными стала расти пропасть. А тут еще возник вопрос: куда девать пациентов, помочь которым медики уже не в силах? По идее, в госпитализации таких детей уже нет смысла. Но и домой их не отправишь без помощи. Тогда мы задумались над созданием домашнего хосписа.

— Насколько я знаю, эту идею вы позаимствовали во время стажировки в Америке?

— Это была удивительная поездка — во всех отношениях. Отправляясь на стажировку, была уверена, что еду как психолог. Уже на месте меня представили: «Это доктор Горчакова. Она будет создавать хоспис в Беларуси». Я же стою и думаю: «Хос-пис?! А что это такое?» Пришлось срочно отправляться в библиотеку и читать специальную литературу. При этом английский у меня был на низком уровне: могла только сказать, как меня зовут и откуда родом. Естественно, в свое время изу-чала «инглиш» в институтах, но, откровенно говоря, это была слабенькая база. До сих пор не могу понять, как я тогда три месяца продержалась! Но ведь общалась же! И информацию необходимую получала.

В Америке посмотрела всякие модели хосписа. По возвращении домой предложила самую дешевую и подходящую для нас — развитие помощи на дому, то есть домашний хоспис.

Мы работаем уже 16-й год. Цель хосписа — качество жизни ребенка. Если не в силах сделать обратимым неизлечимое заболевание, то мы можем дать каждому безнадежно больному ребенку уход, любовь и заботу.

— Какой вы руководитель?

— Вообще-то по натуре я амбициозна. Не буду лукавить, мне нравится ощущение власти. Спасает самокритика: точно знаю, что не могу быть лидером больших групп. 20-30 человек — максимум. Но при этом как руководитель умею создать хорошую команду.

— А были ситуации, когда хотелось воспользоваться служебным положением?

— Не забуду случай в онкоцентре, когда работала воспитателем. Это был 1991-й год — перестройка, дефицит в магазинах. А к нам приходила гуманитарка. И какая: новые стиральные машины, дубленки, роскошная одежда! Доступ к ней имели не все. Однажды мне поручили ото-брать вещи для родителей больных детей. Уже на месте разрешили кое-что взять домой. Увидев все это изобилие, я принялась выбирать для родителей, родных, соседей… В какой-то момент увидела себя как бы со стороны. Потное лицо, лихорадочно горят глаза, руки трясутся — не очень приятное зрелище. В результате ни одной вещи не взяла. Потому что поняла, как легко переступить тончайшую грань, за которой ты перестаешь быть человеком.

Право выбора

— Анна Георгиевна, с рождения каждый человек обладает правом на жизнь. А есть ли у него право на смерть?

— Иными словами, вы хотите узнать, как я отношусь к эвтаназии? Глубоко убеждена, что это выбор больного. При этом хочу сразу расставить точки над «i»: в хосписе эвтаназию и реанимацию не проводят. Мы занимаемся паллиативом.

Лично я — за эвтаназию. Но она должна быть правильной. Мы сейчас путаемся в определении. В юридическом международном словаре записано, что эвтаназия — это удовлетворение просьбы тяжелобольного человека по прекращении его жизнедеятельности в связи с неи-моверными страданиями. Скорее всего, я эвтаназией никогда не воспользуюсь, но выбор должен быть.

Расскажу случай: ребенок проходил первую трансплантацию почек в Голландии. Там ему медики рассказали, что он проживет где-то год, а потом все равно умрет. Мальчику дали три таблетки, сказав, что если будет совсем плохо, выпей их и уснешь навсегда. Ребенок умирал в страданиях, сжимая в кулачке эти таблетки. Так и не принял их. У него был выбор, и он его сделал.

Когда в Бельгии разрешили эвтаназию, количество желающих ею воспользоваться снизилось в шесть раз. Понимаете, о чем я? Важно, чтобы у человека всегда был выбор. Но мы, социум, должны предложить болезному такой спектр услуг, чтобы он не воспользовался эвтаназией. Речь идет о разных моделях хосписов, паллиативных отделениях, правильном обезболивании, хорошем психологическом и социальном уходе.

— Нужно ли своему ребенку рассказывать о смерти?

— Конечно. Если взрослые станут избегать подобных разговоров, у детей эта тема будет ассоциироваться с чем-то неизвестным, а потому пугающим. Я не говорю, что каждый ребенок должен знать, что он умрет. Зачем? Мemento mori — это помни о смерти, а не думай о ней каждые пять минут. Но если человек не понимает, что жизнь драгоценна, он не будет ценить ее.