История любви

Алеся и Алесь

Пятерых ее братьев и сестер в деревне называли Игнатовы дети. Ее же — Алесиной Шурой. Девочку это не смущало: значит, похожа она на свою красивую маму

В школе она была Игнатьевной до четырнадцати лет. А когда стала комсомолкой и нужно было получить комсомольский билет, мама вручила ей метрику и сказала: « Ты — Павловна, Шура. И так как ты уже взрослая, я расскажу тебе историю твоего рождения».
 

…В конце 1930-х Игната забрали ночью за неудачный анекдот, который кому-то показался злопыхательским и политическим. Дали мужику десять лет и увезли далеко на Север. Алеся осталась с малыми детьми, постоянными думами о хлебе, дровах, содранной ветром крыше.

С крыши и началось. Однажды ночью услышала хозяйка шорох во дворе. Вышла на порог и увидела человека, латавшего при лунном свете крышу сарая. Это оказался Павел, однофамилец ее мужа, красивый светловолосый соседский парень, присушивший сердца девчат со всей округи. А сам сох по мужней жене, матери троих детей. И, видя ее нужду, решил тайно помочь. Все это он и высказал женщине, онемевшей от неожиданного признания и лавины его чувств.

Они стали жить вместе, потом родилась девочка, которую отец назвал в честь любимой ее же именем. А перед войной неожиданно после четырех лет заключения вернулся Игнат.

Мужчины, вопреки ожиданиям деревни, не ссорились и не дрались. Просто привели свои доводы и расчеты. Оба любили Алесю, оба любили детей. Но у Игната их было трое, а у Павла — одна. Потому и решили: в семье оставаться Игнату. Позже родились еще двое деток.

Шура, даже узнав тайну своего рождения, считала себя Игнатовой дочкой, избегала Павла и не принимала от него подарков. А Игнат гордился ею: как-никак, а первая из их полесской деревни поступила в университет, стала печататься в газетах, выросла красивой и ласковой.

На отделении журналистики филфака БГУ в 1960-х учились преимущественно мужчины. Девчонок на курсе было не больше пяти, потому поклонников и защитников у них всегда хватало. За приветливой, веселой белокурой Шурой ухаживали многие парни. Среди них был и Сашка, тоже белокурый и голубоглазый. Ходил в неизменной — под цвет глаз — тельняшке, напоминающей о пройденных недавним моряком океанах.

С Шурой отношения у него складывались неровно. То они ходили неразлучной парой, и курс замирал в ожидании свадьбы, то вновь их видели демонстрирующими другие увлечения, в окружении других компаний.

Поженились тихо. Шура похоронила маму, а Александр, потерявший обоих родителей еще в войну и выросший среди чужих людей, знал цену человеческого участия в такие минуты. И, отбросив в сторону амбиции, предложил Шуре любовь и поддержку. Сам он уже работал в газете, сдал в издательство книгу о судьбах военных сирот. Молодая семья довольно быстро с помощью Союза писателей получила квартиру. Родился и подрастал сын…

Мы работали с Шурой на радио. Добрая, независтливая, щедрая на помощь и хорошее слово, она ни разу не сказала плохо о своем муже. Он в ее изображении был самым талантливым, самым любящим, самым мудрым. Хотя все мы знали и о необузданной ревности Александра, и о его пристрастии к выпивке.

Потому и не требовали объяснений у Шуры, когда она так же тихо, как когда-то свадьбу, оформила развод. Уехала с сыном в Москву, устроилась на работу, благо на союзных радиостанциях знали талантливую белорусскую журналистку. Вскоре вышла замуж за москвича, и ее телефонные звонки доносили до нас только радость и довольство жизнью.

Александр тоже женился и время от времени демонстрировал перед нами, Шуриными подругами, такие же довольство и радость.
Тем неожиданнее было то, что через два года оба почти одновременно развелись со своими новыми половинами и немедленно поженились вновь.

Шура вернулась к нам.

— Вы знаете, — говорила она коллегам,- впервые я поняла, что по-прежнему люблю Александра, когда навзрыд заплакала над открыткой, где не было его личных признаний, объяснений или выяснений, а только строки из стихотворения Аркадия Кулешова: «Пайшла… Нiколi ужо не вернешся, Алеся. Бывай, смуглявая каханая, бывай…» Потом были другие строчки из стихотворений и песен, фразы из белорусской прозы о нашем Полесье, васильках, небесах, реках… Он обращался ко мне только домашним маминым именем — Алеся и сам подписывался — Алесь. Он очень умный, мой Александр, знал, что тоска по Беларуси, по ее мелодичному слову смягчит меня. И покорит. И вернет. Причем успешнее, чем все его любовные клятвы.

Они были неразлучны все отпущенные им судьбой недолгие годы.

Шура умерла рано. Во время тяжелой болезни она написала повесть о своем детстве, истории любви родителей и своей. Александр был рядом до последних ее минут, а через пару лет ушел из жизни и он.

Алеся и Алесь Шлеги…