Далекое-близкое

Таганка

Июнь 1979 года. Месяц любви, голода, недосыпа, почти непрекращающегося стресса вплоть до полного бесчувствия и безразличия. Такое может случиться, когда ты молод и когда в твоем городе высадились в жестяной коробке инопланетяне. Так оно и было. Только в роли НЛО выступил Московский театр драмы и комедии на Таганке

Заранее никто о гастролях не оповещал — боялись. Таганка в 1970­х считалась театром диссидентским, чуть ли не антисоветским. Забежав вперед, скажу, что единственной газетой, написавшей о гастролях, точнее, опубликовавшей в конце июня невинное интервью с главным режиссером Таганки Юрием Любимовым, была «Знамя юнос­ти», после чего у авторов интервью и руководства газеты были неприятности. А глядя из сегодняшнего дня, так никаким диссидентством там и не пахло. Не была Таганка и политическим театром. Новаторство, театральный модерн — вот что чиновники всех мастей принимали за антисоветчину. Опять же, забегая вперед, отмечу: они заранее обзавелись билетами и на «Мастера и Маргариту», и на «Гамлета», но уходили со спектаклей раздраженные: «Разве это искусство!..»

…Итак, однажды Минск проснулся и глазам своим не поверил: Высоцкий гуляет по прос­пекту! Золотухин, Демидова… Воистину инопланетяне.

В то время я поднимала печатную ниву в одной ведомственной газете. Моя коллега — заядлая театралка Валя Молокович — в рабочее время рванула в Дом офицеров, на сцене которого Таганка должна была отыграть 12 спектаклей, и вернулась в страшном возбуждении:

— Билетов уже нет! Ни на один спектакль!

Минск захотел все: «Гамлета», «Обмен», «Десять дней, которые потрясли мир»… Прежде всего ломились на «Гамлета», где в главной роли Высоцкий. Он был уже на грани жизни и смерти (великому барду и актеру оставалось жить всего год), чувствовал себя плохо, поэтому «Гамлета» отыграли в начале гаст­ролей, и 11 июня Владимир Семенович уехал в Москву. Это была его последняя минская командировка… Остались полубоги: Демидова, Славина, Шаповалов, Смехов, Хмельницкий, Шацкая… Мы вчитывались в программки: что за Леонид Филатов на главных ролях?! (А он тогда только начал сниматься в фильме «Экипаж».) А вот этот, носатый, Леонид Ярмольник, на сцене стоит поддатый. Ну, москвичи!..

Вечером у кассы, которая находилась в левом крыле Дома офицеров, там, где сейчас вход в Драматический театр Белорусской армии, нас, безбилетных, собралось немало.

— Говорят, Маргарита будет на сцене голой…

— Я сам видел, как сегодня Валерий Золотухин ухватил одного из наших за руку и провел мимо обалдевших контролеров. Повезло…

— У моего брата тут электрик знакомый. Обещал тайком в свою «ложу» наверх двоих провести.

У нас не было ни блата, ни знакомых электриков, и мы встали во все очереди за бронью.

А дело было так. Минут за десять до каждого спектакля кассир Дома офицеров выбрасывала в продажу несколько билетов — невыкупленную бронь. Общественность в лице несчастных безбилетников завела тетрадочку. На каждом лис­те название спектакля. Толкаясь и сопя, мы записали на этих листках свои фамилии в столбик. На все постановки. Разумеется, десятому или двадцатому по списку мало что светило. А вот у первой пятерки были шансы… Тетрадочку берегли как зеницу ока, передавали друг дружке изо дня в день. Торговались, обменивались своей очередностью.

На досках забора, которым была огорожена часть Дома офицеров, где шел ремонт, запестрели объявления: «Меняю «Тартюфа» на любой другой спектакль», «Есть галерка на «Послушайте!» в обмен на ж/д билет на Адлер», «Умираю хочу на «Доброго человека из Сезуана». И даже: «Меняю Мастера на Маргариту». Тут же домашние телефоны, а то и номер студенчес­кого общежития и даже номер комнаты…

С заветной тетрадочкой дежурили. Днем — у кассы, ночью — на крыльце. Уносить ее домой категорически запрещалось. Однажды — о, ужас! — произошло именно это, тетрадь пропала. Утром люди, пришедшие охотиться за бронью, не увидели дежурного, обрадовались, взяли чистые листы и на все спектакли первыми записали свои фамилии. Поэтому, когда настала наша с Валей Молокович очередь дежурить у стен Дома офицеров, мы отнеслись к этому делу ответственно: запаслись булочками и теплыми кофтами. Сели на ящики из­под стройматериалов и уставились на танк. Сначала было даже весело. Ближе к полуночи нас навестили «театралы» мужеского полу, уже вкусившие «Агдама», но мы их отшили по системе Станиславского. В три часа ночи прибежал спортсмен. Сказал, что бегает из Уручья, ночью проспект свободен, вот у него такой ночной спорт. Потоптался. Убежал. К пяти утра у нас зуб на зуб не попадал. В восемь нас, слава богу, сменили.

Помню, получив в трясущиеся руки желанный билетик на спектакль «Антимиры», я вошла в зал, села в кресло и от недосыпа и волнений ненадолго потеряла сознание.

Бывали случаи, когда брони не было. Тут же, на крыльце кассы, мы перебирали варианты, как пролезть на спектакль. Можно было дождаться антракта и смешаться с публикой, выходившей проветриться и покурить. Мест не было — садились на пол в проходе, жались у стен. Бывало, кто­то отвлекал контролера, а напарник проскальзывал мимо. Самые отчаянные, подсаживая один другого, проникали в Дом офицеров через окна, выходящие во двор. Контролеры и даже одна уборщица били нас по рукам, выпихивали и проклинали Таганку, как исчадие ада. Похоже, они считали дни до конца «опасных гастролей». Впрочем, они нас жалели, как убогих и ненормальных, и не выгоняли из зала, если уж кому­то посчастливилось отвоевать стоячее место у стеночки поближе к сцене.

К концу месяца мы, «броневые», знали друг друга в лицо и даже по фамилиям. Завязывались дружбы, любови… Даже спустя годы я узнавала своих «броневых» в троллейбусе, и мы заговорщицки улыбались.

Это было самое интересное. А спектакли… Честно говоря, в памяти осталось немногое. Помню, шел дождь, давали «Доброго человека из Сезуа­на» по Брехту. Именно с этого спектакля в апреле 1964 года начался театр. Юрий Любимов тогда увел из Щукинского театрального училища весь курс, а «Добрый человек…» был их дипломным спектаклем. Итак, шел дождь. Шел спектакль. Хмельницкий играл что­то щемящее на аккордеоне, а мы в проходе, обнявшись, раскачивались в такт музыке… Совершенно холодной постановкой оказались «Деревянные кони» по Федору Абрамову, как не старалась Алла Демидова копировать северный говорок. В «Послушайте!» Маяковского играли несколько актеров — не запомнился никто. Зато запал в душу огромный черный пес — его во дворе Дома офицеров выгуливала хозяйка­москвичка. Пес играл собаку Понтия Пилата в «Мастере и Маргарите». А сам Мастер был так себе. Москвичи вообще тянули на одной технике — свидетельствую как человек, посмот­ревший 11 спектаклей из 12…

От той кассы, где кипели страсти, сегодня нет и следа: замуровали. Гладкая стена.

Мы, доморощенные театралы 1970­х, пропустили из­за своей Таганки уйму потрясающих событий, которые произошли все в том же 1979 году. В мае Брежнев целовался с Картером — сверхдержавы договорились об ограничении стратегических вооружений. Летом началась гражданская война в Афганистане. А в декабре мы ввели туда свои войска. И для мальчиков, бравших автографы у Владимира Высоцкого, начался совсем другой театр…