Фотоальбом Евгения Коктыша

Александр Кищенко: грандиозный

У могучего Кищенко все было грандиозно: мозаичные панно на проспектах и площадях Минска, огромные гобелены, украшающие залы главных зданий нашей столицы, а потом и здания ООН в Нью-Йорке. Наконец, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса «Гобелен века», наделавший столько шума и стоивший художнику здоровья и жизни. Все у Кищенко было грандиозно. Потому что и сам он был грандиозен

Вдова художника Нина уверена: вся могучесть Александра — от Дона. Именно на высоких берегах этой реки в Богучарском районе Воронежской области и родился Кищенко. С детства он видел меловые горы и дикие каньоны, в которых во время войны прятались целые конные армии. Там же он, как час­то признавался Нине сам, особенно сильно чувствовал связь с космосом через бескрайнее небо, которое называл не иначе как Куполом. Наверное, Александр многим временами казался человеком не от мира сего. Наверное, таким он и был. Легко ломал каноны, небанально мыслил и творил, а в письмах к любимой Нине подписывался космическими рисунками — изображал себя среди планет. За эту необычность, которая в среде художников нередко идет рука об руку с гениальностью, к Кищенко тянулись знаковые личности его времени: Свиридов, Параджанов, Савицкий, Шолохов, Образцова… Портреты двух последних он писал с натуры. Елена Образцова и вовсе на две недели приехала в гости со всей семьей к Кищенко на Дон. А после того не раз приглашала Александра и Нину на свои концерты в Ленинград.

Параллельно преподавал в Белорусском театрально-художественном институте, а после увольнения оттуда все силы отдавал на создание грандиозных по размерам панно и гобеленов. Одно из этих произведений — «Гобелен века» — сильно подкосило здоровье Кищенко. Немудрено — махина 14х19 метров! 270 килограммов шерсти! Гигантский труд. Нина вспоминает, что мозг мужа не отдыхал даже ночью. Иногда сил уже не было, а Александр Михайлович все равно работал. Он знал, что жизнь быстро проходит, а потому торопился. В результате после пяти лет напряженного труда — потеря слуха, резкое ухудшение зрения. В последние годы, говорит вдова художника, он был, как Бетховен, — большой, могучий, но израненный. Повторял слова со­временников гениального композитора: «Экстравагантность этого гения дошла до предела: Бетховен теперь целиком созрел для помешательства». К тому же уже тогда Кищенко отдавал себе отчет: судьба его «Гобелена века» будет нелегкой. Как в воду глядел: вот уже не одно десятилетие он лежит свернутый в мастерской, на съедение моли. Изредка гобелен удается привозить в «БелЭкспо», чтобы развесить там и дать возможность просохнуть от сырос­ти. На суд же зрителей это произведение и вовсе выставлялось считанное количество раз — для столь грандиозного по своим размерам гобелена не находится необходимого места в имеющихся павильонах. Между тем рискующий утратить в нынешних условиях свой первоначальный облик «Гобелен века» сам Кищенко оценил минимум в 1 миллион долларов. Он считал, что столько — и никак не меньше — стоит вложенный в это произведение труд многих людей. Однако даже при большом желании и подвернувшейся возможности вдова художника не сможет продать ни этот гобелен, ни какое-либо другое творение покойного мужа. Перед смертью он просил сохранить все его наследие исключительно для музеев. А для Нины, которая по сей день остается верной хранительницей всего созданного Кищенко, слова Александра — закон.

Читайте также:  Легким росчерком пера