История Минска

Тайна за семью печалями

От тайны страшного пожара 1946 года нас отделяет уже 66 лет, но она до сих пор не раскрыта. Более того, все еще неизвестно точное количество погибших в нем

О смерти сотен молодых людей на новогоднем карнавале в клубе Народного комиссариата государственной безопасности БССР на площади Свободы молчало рес­публиканское радио, не обмолвились ни одной строкой белорусские газеты. До сих пор нет официальных данных о точном количестве жертв того пожара, но имеются веские основания предполагать, что из 500 приглашенных уцелело чуть больше половины, а остальные сгорели заживо.

Чтобы восстановить картину того ЧП, автор этого материала встретился с очевидцами пожара, живущими сейчас не только в Минске, но и далеко за его пределами.

Бывшему виолончелисту Государственного симфонического оркестра БССР Семену Абрамовичу Гольбину, живущему в Нью-Йорке, уже 82 года. Во время нашей встречи в 2002 году ему было 73, но пожар на карнавале, куда он был приглашен, Семен Абрамович до сих пор помнит в деталях:

— Это произошло 3 января 1946 года на площади Свободы на третьем этаже клуба НКГБ БССР. Пожар начался между 10 и 11 часами вечера. Я спустился с третьего этажа, где мы танцевали, на второй, и прямо на моих глазах начала гореть елка. Пошел в гардероб, толпа вынесла меня на улицу. Гардеробщица начала выбрасывать туда одежду. Подъехала пожарная машина, но в ней не было воды. Спасатели приставили к стене здания деревянную лестницу, но она сломалась. Люди начали выбрасываться из окон. Через полчаса все здание сгорело.

Тогда говорили, что погибли от 100 до 200 человек. В одной из комнат сгоревшего здания находилась секретная документация. Я слышал, что лейтенант НКГБ, который отвечал за секретные документы, покончил с собой.

А вот что не может забыть минчанка Александра Кривчик:

— В самый разгар танцев я услышала многоголосый гул. Обер­нулась и вижу: у входа в зал как бы балкон, с которого идет на нас огромное пламя. Толпа отпрянула к стене. Рядом со мной стоял военный, все спрашивали у него, что делать. А он отвечал: прыгать в окно. Тут же ребята выломали раму. Готовы были прыгать, но услышали снизу крик: «На сцене справа дверь, там выход». Стали искать ту дверь, но стулья, как баррикады, не давали продвигаться. Воздуха уже не было, только пламя и дым. Тогда мы бросили поиски двери и стали подбираться к подоконнику.

Я увидела, что горит и нижний этаж, значит, все, кто ищет выход на лестницу, попадут в еще большее пламя. Перелезла через подоконник, повисла на руках и отпустила их, почувствовав, что внутри у меня что-то оборвалось. В сознании мелькнуло, что, видимо, это сломался позвоночник.

Парень, которому я понравилась на балу, мгновенно разыс­кал меня на улице и изо всех сил старался первой уложить в грузовую машину. На меня стали грузить тела — мертвые вперемешку с живыми. Я пыталась защитить сломанную ногу (у меня был открытый перелом голени), но руки попадали в месиво из костей и крови. Наконец телами меня придавили так, что стало нечем дышать. Но я все же доехала живой до 2-й клинической больницы. Там нас раскладывали на полу в коридоре.

До сих пор мучают сны, что горю, на меня падают горящие головешки, а под ногами разбитое стекло, на которое надо стать. Одним словом, новогодний карнавал оставил рану в моем сердце на всю жизнь. Я, видимо, никогда не найду ответа на вопросы, почему пожарные не тушили здание, хотя их штаб находился рядом с площадью Свободы, на улице Бакунина, в бывшем монастыре бернардинцев, по сути дела, во дворе, куда мы прыгали? Почему немецкие газеты назавтра вышли с сообщением о том, что в Минске подожгли белорусский рейх­стаг, в котором хранится архив гестапо, а наша пресса молчала? Кто на момент пожара запер снаружи двери, забаррикадировал их стульями?

— Если бы не погас свет, то, уверен, многие бы спаслись, — говорит Валентина Шпитальная. — В полной темноте, придавленные пламенем и ядовитым дымом, люди ринулись за эстраду, к дверям гримерных, но они были закрыты. Толпа вынесла меня к открытому окну. Я увидела, что ребята прыгают вниз и кому везет, тот уползает, а кто остается неподвижным, того пытаются оттащить спасшиеся. Я схватилась руками за провода, затем за водосточную трубу, по ней спустилась немного вниз. Тут на меня навалились парень с девушкой. Я попыталась сказать висящим на моей шее, что больше держать их нет сил, но парень сорвался, полетел вниз. Мы с девушкой спустились по трубе с третьего до второго этажа, а там ступили на подставленную пожарными лестницу. Я приземлилась на, как мне казалось, лед, а на деле — на замерзшую кровь разбившихся.

На Военном кладбище в Минске установлены памятники некоторым трагически погибшим в тот печальный день. На обелиске третьей в списке идет Елена Павловна Демидович. В действительности она осталась жива. И так же, как остальные выжившие в том пожаре, помнит его до мелочей.

— Мы бросались ко всем дверям, — рассказывает она. — Но они не открывались. С потолка, со всех углов полз едкий желтый дым с огнем. Толпа понесла меня к окнам, я коленками встала на подоконник и увидела внизу груду тел. Я упала на них. Сверху падали на меня. В тот момент мне показалось, что я уже неживая. Даже начала спрашивать у всех встречных, когда смогла встать: «Скажите, я живая?»

Из подвала несся жуткий вой, там орали по-немецки, плакали. Я ведь тогда не знала, как и все пришедшие на бал, что внизу сидели пленные немцы, они боялись заживо сгореть.

Моя бедная мама пришла утром на пепелище и никого не нашла — меня к тому времени подобрала какая-то сердобольная женщина и увела к себе домой. Милиционер кричал в мегафон, чтобы все, чьи дети шли на карнавал и не вернулись, оставили в милиции свои координаты. Она так и сделала. Сестра рассказывала, что весь двор вышел на меня посмотреть, как на явившуюся с того света. Я стояла вся в черном, бледная, говорить ни с кем не могла, потому что стала заикаться. Ложиться спать боялась: как только закрывала глаза, видела сон, что горю. Так продолжалось долго. А потом умерла моя бабушка, мы поехали хоронить ее на Военное кладбище, и мама после сказала: «Леночка, давай подойдем к памятнику тем, что сгорели». Мы подошли, и мама упала в обморок, когда увидела третьей сверху в списке мою фамилию. Родители порывались сходить в милицию, попросить, чтобы убрали эту надпись, но одна старушка сказала, что, по поверью, я долго жить буду.

Как на эту страшную трагедию отрегировали власти, в первую очередь Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Белоруссии? Автору этих строк в фондах Национального архива Республики Беларусь удалось найти уникальный документ — протокол № 317 заседания бюро ЦК КП(б)Б от 4 января 1946 года, то есть написанный на следующий день после пожара. Присутствовавшие на том заседании постановили оценить ЧП как имеющее политический характер. Также в протокол занесено мнение, что организаторы того карнавала «проявили полную беспечность и безответственное отношение к проведению важнейшего мероприятия, не обеспечили ни должного руководства, ни необходимых мер, которые должны были гарантировать соблюдение порядка и безопасность в помещении, где проходил бал-маскарад, на который с большой радостью и воодушевлением, в первый раз после окончания войны и немецкой оккупации, собралась учащаяся молодежь Минска». В частности, в вину некоторым организаторам вечера вменялось следующее: «в нарушение элементарных правил безопас­ности в фойе клуба, где возник пожар, было дозволено разместить кинопередвижку и коробки с кинолентами. Что явилось причиной быстрого распространения огня по зданию». В итоге секретарю горкома Горину и секретарю ЦК ЛКСМБ Зимянину объявили выговор, а секретаря горкома по пропаганде Молочко сняли с должности, как и секретаря Минского горкома Л­КСМБ Барашко.

Специальной комиссии предписали в кратчайшие сроки расследовать все обстоятельства пожара, пострадавшим выдать необходимое количество обуви и ткани на восстановление гардероба, а семьям погибших обеспечить едино­временное пособие.

К сожалению, не удалось найти докладную записку той комиссии, в которой следствие хоть как-то проливает свет на причины ЧП. Не исключено, что ее и вовсе не было. В те годы, случалось, высшие партийные органы СССР и союзных респуб­лик декларировали свои намерения в ряде решений, чтобы затем оставить их невыполненными. Поэтому мы до сих пор не знаем точного количества жертв пожара.

Ну а как повлияли «суровые» наказания, принятые бюро ЦК Компартии (большевиков) Белоруссии, на последующую карьеру наказанных? Никак. Они не затормозили их дальнейший карьерный рост. Например, Анатолий Молочко, снятый с поста секретаря Минского горкома партии по пропаганде и получивший строгий выговор по партийной линии, вскоре в том же 1946-м стал секретарем Минского областного комитета КП(б)Б, а в 1948-1950 годах работал заместителем начальника Управления пропаганды и агитации, заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК Компартии (большевиков) Белоруссии.

Получивший выговор первый секретарь ЦК ЛКСМБ Михаил Зимянин в 1946-м был избран вторым секретарем Гомельского обкома партии, а через несколько месяцев назначен министром просвещения БССР.

Двадцать лет тому назад я был доцентом Минского педагогического института имени А. М. Горького и проходил курсы повышения квалификации при Институте повышения квалификации преподавателей общественных наук, директором которого был Анатолий Молочко. Виделись мы с ним неоднократно. Во время одной из таких встреч речь зашла о пожаре на новогоднем карнавале 3 января 1946 года. Я помню, Молочко сразу отверг версию, что причиной пожара стало короткое замыкание, зато не исключил двух других основных версий: о причастности сына Пантелеймона Пономаренко и его друзей к пожару и то, что это был умело и тонко продуманный поджог, организованный агентурой бывших нацистских спецслужб при участии пособника из числа офицеров Н­КГБ БССР.

Предлагаю остановиться на этих версиях подробнее.

Версия 1: сын бывшего руководителя Компартии Белоруссии и главы правительства БССР Пантелеймона Кондратье­вича Пономаренко был причастен к пожару. Это объясняет замалчивание трагического события в официальных СМИ.

Версия 2: клуб подожгли агенты бывших нацистских спецслужб. Всесторонний анализ деятельности нацистских спецслужб на территории Белоруссии в годы Второй мировой войны, предпринятый в своих книгах автором этих строк, дает основание сделать вывод, что агенты этих спецслужб совместно с коллаборационистами, еще находившимися на свободе, вполне могли подготовить, тщательно продумать и преднамеренно организовать поджог. Не исключаю, что их пособником стал один из офицеров Нар­комата государственной безопасности БССР, ведь в здании клуба НКГБ БССР находилась комната с секретной документацией о немецкой агентуре и коллаборационистах, а в подвале размещались немецкие пленные. Если эта версия в будущем найдет свое подтверждение, то произошедшее на карнавале 3 января 1946 года следует считать крупнейшей диверсией нацистских служб на белорусской земле через 1,5 года после ее освобождения от фашистов.

По мнению журналистки Ломсадзе, дело с грифом «Совершенно секретно» о причинах и тайне пожара легло на стол нар­кома государственной безопасности БССР Цанавы и бесследно исчезло после его смерти 12  октября 1955 года. С тех пор пошел 57-й год.