Персоны

Улыбчивый мир Валентина Губарева

С художником Валентином Губаревым мы говорили о том, чем отличаются школяры от живописцев, что французы не могут понять в белорусах, и о смешном в жизни и творчестве. Все-таки первое апреля скоро…

«Денег не было, жили в коммуналке, пальто на двоих с сестрой», — любит вспоминать моя знакомая годы ушедшей молодости. И, глубоко вздохнув, всегда добавляет: «Хорошее было время». Это она не о дефиците, конечно. А, наверное, обо всем том, чем заняты очень милые и немножко нелепые персонажи картин Валентина Губарева, которые играют в домино, устраивают вселенские застолья, целуются в парках культуры и отдыха…

— Удивительное дело: бедность, бытовая неустроенность, то, что называли мещанством, на ваших картинах выглядят умилительно…

— Обычно пишу быт, которого принято стесняться. Персонажи моих картин — простые люди. Они попадают в нелепые ситуации. Но карикатурности или сарказма не допускаю. Судя по книге отзывов с моих выставок, для посетителей очевидно, что я люблю своих героев. И это действительно так. Да, они не читали Гегеля и Канта. Зато бескорыстны, чисты сердцем. У них нет коммерческой жилки. Зато есть стремление к счастью. И по трупам они не пойдут.

— Знакомые не обижаются, если узнают себя в героях ваших работ?

— Специально не рисую ни себя, ни близких. Хотя иногда они шутят между собой: «Смотри, ноги-то — твои!» Некоторые, может, и находят свои черты в моих персонажах, но стесняются признаться. Одна врач сказала: «Валентину надо дать звание заслуженного психотерапевта. Его картины лечат». А знаете почему? Мои персонажи всегда в чем-то уступают зрителям. Смотришь и думаешь: «А ведь у меня жена получше».

— Но сливки общества тоже дают немало поводов для иронии: погоня за брендами, дорогими машинами, последними моделями iPhone. Все это такая же нелепица, только за другие деньги.

— В плане творчества успешные люди меня не интересуют. Хотя вы правы: помешательство на фитнесе тоже можно воспринимать иронично. Но я пишу, скорее, ностальгические сюжеты. Во многом это воспоминания детства, отрочества, юности. Это то, что я видел, что мне дорого. То, что мне интересно. Например, этот ковер. (Оборачиваюсь и обращаю внимание на раритетную вещь на стене. — Прим. авт.) Отчетливо помню: мне шесть лет. Лежу на постели родителей и рассматриваю оленей, нарисованных на нем. А вот фотография моей мамочки. (Показывает снимок.) Ей всего двадцать лет. Фото сделано на фоне этого же ковра…

— То есть вам интересен провинциальный мир, знакомый с детства?

— Мир моего детства не был провинциальным. С родителями жили в Нижнем Новгороде в сталинском доме. Когда женился и приехал в Беларусь, какое-то время провел в Олехновичах. Этот период был ценным для моего творчества. Деревья выше крыш, собаки и кошки по дворам бегают… На Пасху обычно езжу в Олехновичи. Там вижу старые интерьеры: подушки на кроватях, советские обои, радио. Эти детали потом входят в картину.

— Сегодня ваш фирменный стиль узнаваем. А до того, как уйти в «профессиональный наив», что пробовали в творчестве?

— Вот те работы специально повесил, чтобы все видели: я умею рисовать правильно, — полушутя говорит хозяин мастерской, указывая на классические портреты. — Когда был студентом художественного училища, в какой-то критической книге «о западном бездуховном искусстве» увидел, что можно рисовать по-другому. Пробовал работать в манере Сезанна, Ван Гога, Матисса. Вместо пятерок мне стали ставить двойки. Зато в институт пришел не школяром, а художником.

— В чем главное отличие?

— Школяр стремится все сделать на пятерку. И самое плохое, если и после окончания вуза он старается работать на пятерку. Многие и звания получают, а все равно стараются. Конечно, нужно знать академический рисунок. Но художник — это тот, кто постоянно развивается и смотрит внутрь себя. Важно иметь узнаваемый почерк, стремиться создать свой микрокосмос.

— Вам, вероятно, повезло с преподавателями, раз они не стали ломать индивидуальность.

— Да, они понимали и поддерживали. Хотя я был безалаберным студентом. Как-то один педагог посмотрел мой рисунок, сделал замечание. А другой услышал и сказал: «Хорошо уже то, что он пришел. Пусть работает».

Читайте также:  Эдуард Ханок: путь «Самурая»

— Наверное, от учебы отвлекали романы…

— Мог ночами играть в преферанс и поэтому просыпал занятия. Девочки, конечно, нравились, но целоваться начал поздно. Я запоздалый в этом плане. Комплексов по молодости хватало. Но они не бросались в глаза. Я же был стилягой. Танцевал твист, модные движения разучивал. Бегал от дружинников. Помню, как просил мамочку сшить брюки клеш. Она называла меня «окно сатиры», но штаны перешивала.

— Ваши работы начали активно выставлять с приходом гласности. А до этого?

— Картины писал в свободное время, хотя их и не принимали. Позволить себе сказать: «Плевать на все, искусство прежде всего», — я не мог. У меня же были маленькие дети. Иллюстрировал книги, работал в издательстве главным художником. По-настоящему понял, что мои картины могут быть источником дохода, когда французская галерея предложила контракт. Это было в 1998 году. Никто не диктует, что и как писать. Полная свобода. Оговаривается, сколько картин должен сделать и за какой срок. Стараюсь так распределять время, чтобы и для выставок работы подготовить. Хотелось бы сделать проект в Национальном художественном музее. Появилась условная тема «Вдали от больших дорог». Это будут зарисовки провинции: «вёска», туман, остановка автобуса, дяденька и тетенька с сумками…

— И чем же французов зацепило ваше творчество?

— Им интересна индивидуальность.

— Но им ведь не понять, что если колготки на коленях в складки собираются, то это не каприз моды, а качество такое.

— Одна француженка поинтересовалась, почему у героя моей картины из нагрудного кармана рубашки торчит расческа. А я так явственно помню, как мой папа достает ее, красиво приглаживает волосы, усы, потом обязательно дует на нее и возвращает в карман.

— Видимо, французы носят расчески в других карманах.

— И коньяк или водку до обеда или за обедом они пить не станут. Я уже перестал удивляться тому, что любой заводик или ТЭЦ на моих картинах ассоциируются у них с Чернобылем. Не знаю почему. Но один случай — вне конкуренции. Есть у меня работа «Победители последнего урожая». Мне она кажется очень эротичной: три женщины едут на телеге, сидя на гигантской морковке, обхватив ее бедрами. Подходит ко мне француз и шепотом спрашивает: «Я правильно понял смысл картины? Это в иносказательной манере показан парад на Красной площади?» Разве можно покушаться на такую фантазию? И я ответил: «Ну, в чем-то вы правы…»

— Отношения мужчины и женщины нередко становятся предметом вашей иронии…

— Но среди моих персонажей есть и совершенно особый — одинокая женщина. Например, она одна сидит в комнате и надувает шарики. Картина монохромная, только шарики разноцветные. Это словно ее иллюзии и надежды. Может, сбудутся, а может, нет. Недавно слышу по радио песню, смысл которой — мужика надо понять и простить. А почему? C какой стати ему такие привилегии?

— А не бывает такого: всё, хватит, буду абстракцию рисовать?

— Я люблю авангардную музыку, современное искусство, экспериментальный театр. Но задаю себе вопрос: что нового скажу, если пойду этим путем? Просто повторю чьи-то зады. Творческий процесс должен быть органичным. А не так: займусь-ка я вот этим. Самое хорошее искусство делается безответственно, то есть для себя. А как только начинаешь думать, как продать, где показать, про будущие поколения, ничего не выйдет.

Досье «МК»

Валентин Губарев родился в 1948 году в городе Горьком (ныне Нижний Новгород).

Окончил местное художественное училище, затем поли­графический институт в Москве.

С 1975 года живет в Минске.

Произведения находятся в Национальном художественном музее Беларуси, галереях Швейцарии, Германии, Франции, а также в частных коллекциях в России, США, Англии, Японии, Испании и других странах.

Работы выставляются на известных аукционах.