Память

И солнце, как лед…

Когда болит душа и сердце, не знаешь, с какой физической раной сравнить эту боль

Апрель 2011-го… Еще 10-го, еще 11 апреля утром да и в последующие часы до вечернего взрыва на станции метро «Октябрьская» ощущения страшного душевного дискомфорта не было. Разве не случалось раньше других общественных и личных бед и трагедий?.. Были они. У каждого свои. Возможно, и такие, после которых жить не хотелось. Но вот вошел в метро на станции «Площадь Победы», услышал непонятный, долетевший издалека необъяснимый хлопок, увидел замершие вагоны… И повис в сознании вопрос, с течением минут занимающий все больше места, забирающий всего тебя полностью, без остатка. Еще ничего не было понятно, а уже подумалось о Толе Наркевиче и Гале Пикулик, которые на считанные минуты раньше спустились на ту же станцию. А ехать должны были в ту сторону, откуда раздался хлопок, к станции метро «Октябрьская». Телефоны, номера которых вместе с женой мы набирали ежесекундно, не отвечали. Но что говорить о той тревоге! Она была сопряжена с каким-то действием, пусть даже не приносящим результата. Страшнее было узнанное, открытое через несколько часов: сам взрыв и гибель безвинных (за что?! почему?!) людей.

Среди других и они — добрые, милые, душевные мои друзья Анатолий Владимирович Наркевич и Галина Ивановна Пикулик, два человека, которым бы жить да жить, доделывать какие-то давно задуманные дела, просто любоваться небом и солнцем, дышать вместе с деревьями и травой.

Мы с Анатолием были в церкви 3 апреля. Галина уехала в деревню — заболел отец. Точнее, Анатолий ее отвез, а сам вернулся в город, в понедельник — на работу. Вышли из церкви, куда собирались давно, легкие, открытые душой, просветлевшие. Говорили, конечно, ни о чем. Планов никаких не строили. Просто не хотелось долго расставаться. А 11-го, через неделю, считай, встретились на пять минут на работе. В офисе. Анатолий зашел за Галиной, вернувшейся из вынужденного отпуска. Мог бы заехать на машине — почти всегда был за рулем. А Галина обычно прогуливалась до «Октябрьской» пешком (точнее, до «Купаловской», ей надо было ехать в поезде другой линии). Наверное, память может подсказать и иные «могло быть по-другому». Так, пожалуй, и у остальных жертв террористического акта.

Самое страшное — мысль дикого зверя, придумавшего этот взрыв. Отановили бы эту мысль близкие, знакомые, коллеги, может быть, и дальше мы жили бы в привычной тишине. Не было бы таких утрат. Не было бы трагедии.

И только стихами остались бы вот эти уже материализованные для меня слова: «И радость — никакая не радость, а горе, / И песня — никакая не песня, а жалоба, / И еда — никакая не еда, а камень, / И брага — никакая не брага, а слезы, / И солнце — никакое не солнце, а лед, — / Если щедротами жизни / Не с кем тебе поделиться».

Мир, в который нам предназначено было прийти, соткан не только из радостей и счастливых, безоблачных открытий. Мир полон горя и трагедий. И часто беда, свершившаяся где-то далеко, острым уколом пронизывает сознание. Но какой же становится по величине боль, если расстояние от случившегося, близость трагедии измеряются памятью о ежедневных встречах, дружеском родстве, добрых симпатиях?! И что вообще можно сказать после утраты…

Общество, как и человек, делит времена на до и после… И даже если болит до высочайшей степени — душераздирающе, сердцеразрывающе, наверное, стоит попробовать выжить, прорваться через душевные травмы, прорваться через страх. Ведь что-то в душе должно меняться, обретать светлый облик, залечивая даже страшные раны. Разве это совсем невозможно?..

Я вспоминаю своих друзей, Анатолия и Галину, вижу перед глазами их открытые улыбки, думаю об их добрых сердцах. И начинаю понимать, что им, как настоящим нашим добрым ангелам, и сейчас хочется, чтобы в мире, который они оставили, все было хорошо. У их детей и у близких им людей. В городе, где они жили, в стране, которая была и осталась их родиной. Они, ангелы, мудрее и прозорливее нас. Дай Бог, чтобы все их сигналы пришли к нам вовремя.

Но вот только боль… Она остается. И память о том, что столько загублено жизней, уничтожено надежд, тоже остается. Навсегда. Это не уходит в песок, не исчезает в никуда. Но, наверное, и у этой невосполнимости должно быть не только сегодня, но и завтра, должна быть надежда на лучший и более чистый мир, где не окажется места подонкам и злодеям. Это надежда на мир, нравственный и моральный фундамент которого окажется гораздо прочнее и тверже. Будем верить? Будем надеяться? Будем жить!..