Человек и его дело

Таких не берут в космонавты. На Земле нужны

О смешном и грустном на легендарном космодроме вспоминает инженер-испытатель космических аппаратов подполковник в отставке Николай Смердов

— Первые впечатления от космодрома «Байконур» непередаваемы, — говорит ветеран. — Все вызывало восхищение: размеры монтажных залов и стартовых сооружений, люди, преданные идее освоения космоса, собственные полномочия и ответственность… За 15 лет службы на «Байконуре» я отправил в полет около 40 «Союзов» и три орбитальные станции. Конечно, за такое время любая работа становится обыденной. За одним кораблем следует другой, и ты перестаешь задумываться о значимости происходящего.

— И все же, согласитесь, это очень интересная обыденность — работать рядом с людьми, которых знает весь мир…

— Сослуживцы часто просили взять автограф у космонавтов, а для меня они были обычными ребятами. Климука я запомнил невысоким, веселым парнем. В Центре подготовки его считали везучим: два раза летал в космос, будучи изначально дублером. С одним из членов основного экипажа что-то случалось перед стартом, и Климук занимал его место. Даже шутка была в Звездном городке: «Кто выиграет бутылку шампанского в новогодней лотерее? Конечно, Климук!»

А вот другой белорус — Коваленок — запомнился мне здоровенным, крепким мужиком. Помню, как он, садясь в кресло космического аппарата, нечаянно отломал ручку отстрела стренги парашюта.

— Ну ты и здоровяк! — ворчали на него монтажники.

В Минске сейчас живут около 40 байконурцев. Они организовали «Общество ветеранов Байконура» и отмечают вместе памятные дни — ракетных войск, космонавтики, 23 февраля. Многие из них мечтают вновь побывать на космодроме.

Каждый кандидат в космонавты, несмотря на большой риск, хотел слетать в космос и доказать себе и другим, что его многолетние тренировки были не напрасны. Мы, земные, им завидовали по-хорошему. Впрочем, наша работа была не менее ответственной. Нередко приходилось ночевать на старте, устраняя неполадки, выявленные в системе во время проверок. Ведь заданное время запуска ракеты отменить было невозможно. Нас называли технологическими космонавтами и еще иногда именовали смертниками, ведь всякое могло случиться во время испытаний, подготовки к старту.

— Да и сами космические старты не всегда проходили гладко…

— Помню, космонавты Лазарев и Макаров должны были лететь к орбитальной станции «Салют-4». После подготовки космического аппарата мы усадили их в кресла, закрыли за ними люк, проверив его герметичность, и спустились в бункер. Там уже было много народа, все всматривались в мониторы: один показывал стартовую позицию, другой — экипаж внутри корабля. Сначала все шло хорошо, мы поддерживали связь с космонавтами, следили за их состоянием. И вот уже ракета-носитель почти в космосе — отделились боковушки, был сброшен обтекатель, и в кабину корабля попал солнечный свет. Макаров поднял руку с прикрепленным к скафандру зеркалом и глянул через него в иллюминатор. С Земли спросили:

— Что делаешь?

— Посмотрел на Землю, — ответил он. — Голубая, вся в белом.

И вдруг взвыла сирена, изображение пропало. Внутри бункера все замолкли — связь потеряна. Через минуту был отдан приказ поднять поисковую группу.

Читайте также:  Счастливого ощущения небесного пространства

Слава богу, вскоре аппарат засекли над Алтаем. Он шел на горы, в снежную пургу. Каким-то чудом после приземления парашют зацепился за сосну, он удержал аппарат на краю пропасти, и космонавты остались живы.

Той ночью я не спал — все прокручивал в голове детали предстартовой проверки, ведь это я последним уходил с корабля.

— Все обошлось?

— Отделались, как говорится, испугом. Правда, Макарова не­много пожурили впоследствии за нецензурные выражения, которыми он разразился во время аварийного спуска. Но в той ситуации это было простительно. Мне, кстати, тоже как-то за ругань досталось. В 1980-м, перед Олимпийскими играми, прошел слух, что руководство хочет запустить в космос олимпийского мишку. Я не придал этому значения. И вот, сижу в корабле, проверяю работу пульта и вдруг чувствую чей-то взгляд. Не по себе стало — в аппарате ведь никого, кроме меня, быть не должно. Медленно поворачиваю голову и вижу огромные глазищи — на панели между парашютными отсеками висит мишка и смотрит на меня.

— Фу ты, черт! — выругался от неожиданности, а палец был на кнопке связи…

— А каким вам запомнился город Байконур?

— Назывался он тогда Ленинском и был режимным: огорожен проволокой, вход только по пропускам. Хочешь, чтобы родственники приехали, — пиши заявление. Рассказывать кому-либо о своей службе запрещалось — все были ознакомлены с приказом 010 о режиме секретности и расписались в этом. Даже жена о моей работе ничего толком не знала.

В годы холодной войны приходилось обеспечивать секретность в разных ситуациях. Помню, надо было проверить систему связи со станцией «Мир» через наш ретрансляционный спутник. А ведь над Байконуром пролетали и американские разведывательные спутники, которые фиксировали, чем это мы занимаемся. И мне надо было, узнав спутниковую обстановку, выбрать «окна» (время, когда спутников над нами нет), чтобы проверить связь. Приходилось много раз включаться и выключаться, расчехлять станцию и вновь зачехлять.

Когда приезжали телевизионщики снимать работу с космонавтами, мы надевали белые халаты — прятали погоны. Никто не должен был знать, что на космодроме работает столько военных. Впрочем, все эти ухищрения были по большому счету ни к чему. При пусках боевых ракет в акваторию Тихого океана американцы порой раньше наших моряков знали, состоится запуск ракеты или нет.

Тяжело было привыкнуть к местному климату: летом — нестерпимая жара. С работы полтора часа ехали в раскаленных за день вагонах поезда, иногда женщины и мужчины садились отдельно, чтобы можно было раздеться по пояс. А зимой — мороз с ветром, продувающим даже меховую куртку. Зато наш город снабжали всем необходимым, гоняться за дефицитом не приходилось. И в отпуск можно было поехать на курорт всей семьей. Много было всего — хорошего и не очень. Мы и не задумывались тогда о том, что делали историю. Молодыми были.