Гость "МК"

Хотя бы раз на миг забудьте об оркестре

В случае с маэстро Финбергом это вряд ли. Песенный призыв Аллы Пугачевой едва ли отвлек бы его от работы, которой верен и которой живет. С известным дирижером мы говорили об эффекте неожиданности на «Евровидении», чистоплотности в музыке, страсти к галстукам и о многом другом 

— Национальный академический концертный оркестр Беларуси, которым вы руководите 26 лет, называют маленькой филармонией. В его составе биг-бенд, струнный оркестр, ансамбли кларнетистов, трубачей, флейтистов, солистов на деревянных духовых инструментах, вокальный ансамбль, струнный квартет. Пришлось воспитывать в себе менеджера, чтобы всем этим грамотно управлять?

— Первое — не менеджмент, а те профессиональные возможности, компетентность, которые должны быть у руководителя оркестра. Вы, наверное, видели репортажи об открытии второй сцены Мариинского театра. Валерий Гергиев много лет его художественный руководитель-директор. Но прежде всего восхищен им как музыкантом. Дирижирует в год такое количество спектаклей! А у нас есть те, кто проводит один концерт в 8 месяцев. Но дирижер — это большой труд. Каждый день в семь утра прихожу на работу. Для этого надо встать в пять. В полдесятого начинается репетиция. Мне 66 лет. Работаю в день по 10 часов. Хочу всем пожелать сохранить такую работоспособность.

Михаил Финберг, директор, художественный руководитель и главный дирижер заслуженного коллектива Республики Беларусь «Национальный академический оркестр симфонической и эстрадной музыки Республики Беларусь» (Национальный академический концертный оркестр Беларуси).

Народный артист Беларуси, лауреат Государственной премии Беларуси и многих других, кавалер ордена Франциска Скорины, профессор.

А многие молодые артисты сегодня ничего не хотят делать. Считают, главное, чтобы были видны ноги. И чуть-чуть трусики. Да еще декольте поглубже. Когда поступал в музыкальное училище, на место претендовали 37 человек. Только с пятого раза приняли. Поступал в консерваторию — конкурс 14 человек на место. Сегодня хороших музыкантов не найти.

В моем коллективе есть профессионалы высокого класса. Но чем дальше от учебного заведения — тем дальше уходит исполнительское мастерство. Поэтому каждый сезон все в оркестре должны отыграть прослушивание.

— Но ведь неудачное исполнение может быть случайностью.

— Дирижер должен понимать, когда ошибка — случайность, а когда исполнитель не слышит, что играет фальшиво. В первом случае — сделай вид, что не заметил. Не надо обижать человека. Но другое дело, если он перестает заниматься, опускается. В таком случае, когда заканчивается контракт, улыбаюсь, благодарю за работу — и до свидания.

— Слушаю, и вспоминается культовый фильм Федерико Феллини «Репетиция оркестра». Одержимость работой — свойство профессии дирижера?

— Одержимость! О, миленькая моя, здоровье в первую очередь. Потом знания. А потом уж одержимость. Но прежде всего — любовь к тем, с кем работаешь. Музыканты — самые беспомощные люди. Вот замуж вышла — с квартирой нужно помочь, ребенка родила — устроить в детский сад.

— Неужели вы этими вопросами занимаетесь?

— Занимаюсь, да.

— Значит, когда говорите «оркестр — моя семья», не лукавите?

— Нет. Потому что знаю: без него я в этой профессии никто.

— Как в вашей «семье» с дисциплиной?

— Есть одно наказание. Опоздание на работу — миллион руб­лей. Если форс-мажор, человек позвонил, предупредил, тогда, конечно, штрафа не будет. Но если один раз проспал — больше этого не повторится. В общем, у нас выговоров нет и никто не опаздывает.

— Чтобы стать частью национального академического концертного оркестра, нужно…

— Пройти отбор. Консерваторское образование. И чтобы человек любил белорусский язык.

— Разве это можно проверить?

— Я же дирижер. Каждую интонацию слышу.

Мы подготовили 34 программы на тексты Купалы, Коласа, Короткевича и других наших поэтов. Но много вы сегодня слышите песен на белорусском языке? А когда я был маленький, знал «Лявоніху», «Чабарок» и другие.

Назвать самого себя звездой очень просто. Но настоящая звезда — артист, на которого покупают билеты.

 — Родители пели?

— Ну а как же! Отец по-белорусски говорил. И я стараюсь поддерживать нашу национальную культуру. В то же время разделяю, уважаю все другие. Популяризация белорусского эстрадно-музыкального искусства — одно из направлений нашего оркестра. Хотя сегодня это определение уже почти не употребляется. Всё уходит…

За годы работы мы сделали 165 фестивалей в маленьких городах Беларуси. Это Мстиславль, Туров, Несвиж, Чечерск, Пинск и многие другие. Мы рассказываем историю белорусской музыки начиная с XVI-XVII веков. И никогда не повторяемся. В этом году делаем XVIII Республиканский фес­тиваль «Музы Несвижа». Когда готовился к первому, были сомнения. Думал: кто это будет слушать, кому это надо? Оказалось, надо! Уже второе и третье поколения слушателей формируются. В Минске провели 24 фестиваля джаза. Фестиваль «Шлягеры на все времена» тоже стал традицией. Билеты на него невозможно купить.

Надо вкалывать. Даем концерты даже в цехах предприятий. На БелАЗе, например. Стоят два самосвала, а между ними — сцена. Для сельчан много работаем. И мне это нравится. А задираешь нос — играй дома для жены, если она согласится слушать.

— Когда готовили первый фестиваль «Минский джаз», посещали мысли «кому это надо»? Либо к этой музыке уже тогда был повышенный интерес?

— В Беларуси джаз официально появился в 1939 году, когда в Минске был создан оркестр Эдди Рознера. Через несколько лет его арестовали. Оркестр распался. Я же увлекся джазом в 1962 году, когда стал воспитанником военного оркестра в Курске.

— В таком случае вы, наверное, знакомы с поколением минских стиляг. Ведь среди них было особенно много поклонников джаза.

— Ну кто такие стиляги… Надел узкие брюки — и все тут.

— А как же яркие галстуки? Ведь вы тоже знаете в них толк.

— Очень люблю галстуки и бабочки. Не скрываю. Трачусь на них, переплачиваю даже. Всегда стремился выглядеть модно. Мне и сейчас это не чуждо. Но как это сделать? Зайдите в наши универмаги, там такие костюмы — будто мертвецы стоят. Помню, в 1970-х в этих же универмагах продавались отличные австрийские костюмы за 85-90 рублей. Другое дело, что зарплата могла быть 100 рублей. Вот когда на итальянском телевидении работал, имел возможность насладиться модной одеждой. И, что интересно, там ведь большинство не стремится специально выглядеть модно. Другой одежды попросту нет.

Отдыхаю не больше 10 дней в году. За границу наездился. Люблю свою страну. Мне нравится проводить отпуск здесь. Там, где лес есть. Где-нибудь в Гродненской области.

Когда в советское время оркестром цирка дирижировал, легко определял, что среди зрителей есть иностранцы — представители какой-нибудь делегации. Смотришь сверху на зал — яркое пятно: совершенно по-другому люди одеты, чем у нас тогда.

— Минский цирк — 17 лет вашей биографии. Предчувствовали, что это не последнее место работы?

— Не буду скрывать, шел туда не потому, что любил цирк. Так складывалось. Полюбил его со временем. Довелось поработать с удивительными артистами, многие из которых прошли войну. Поколение фронтовиков особое. Например, Юрий Никулин, с которым был в добрых отношениях.

Вот вы слышали, чтобы сейчас поздравляли с наступающими выходными? А они говорили: «С выходным!» Такая была доброжелательность.

Музыканты, с которыми работал в минском цирковом оркестре, играли там со дня его основания. В основном это были бывшие эмигранты, которые когда-то вы­ехали в Шанхай. После призыва советского руководства вернуться на родину они сделали это. Правда, поначалу дальше Кемерово их не пустили. Лишь многим позже им дали возможность переехать, в том числе в Минск. Все они были профессионалами. Играли минимум на двух инструментах: духовом и скрипичном. Они научили меня любить работу и зрителей.

— Что для вас чистоплотность в музыке?

— Профессионализм, требовательность к себе. Надо любить и уважать зрителей. И здесь важны любые мелочи. Посмотрите, как сегодня выходят на сцену артисты: брюки специально не гладят. А я помню, какую неловкость испытал, когда как-то не успел подстричься вовремя, на затылке волосы чуть-чуть больше допустимого отросли. Чуть-чуть. Все представление думал, как бы так стать, чтобы зрители этого не заметили.

— Были в цирке хоть раз после того, как сменили работу?

— Не был и не буду. Всю молодость оставил там, в отпуск не ходил. Жил новой программой. Ушел — даже спасибо не сказали.

Конечно, мечтал о концертной деятельности. Но когда первый раз поехал в Москву (тогда минский цирк входил в систему Союзгосцирка) увольняться — не смог. Думал: кто на меня будет покупать билеты? Куда лезу? Я с собой честно разговаривал.

Второй раз поехал — не скрываю — рюмку водки выпил для смелости. Заявление подписали. Понял, что поступил правильно.

— Есть ли на белорусской эстраде исполнители, которых вы можете назвать способными?

— За это определение спасибо. Безусловно, они есть. Но должны быть и те, кто по должности обязан находить этих людей и поддерживать их.

Назвать самого себя звездой очень просто. Но настоящая звез­да — артист, на которого покупают билеты. Вот, например, мои друзья Алла Пугачева и Филипп Киркоров. У Аллы Борисовны 195 человек в команде работало, у Киркорова где-то 150. И все эти люди получали зарплату. А еще надо деньги на организацию концертов, транспорт, рекламу и прочее. И при всем при этом получить прибыль. Те, кто пишет письма или звонит нужным знакомым, мол, дай денег, помоги с концертами, какие это звезды? Записали две песни под фонограмму — и все.

— В личностном плане что отличает звезду от посредственности?

— Человек должен быть порядочным, вести себя достойно, иметь образование. Музыкант обязан знать, что Гендель жил раньше, чем Чайковский. А если исполнитель просто водит смычком, но ничего не понимает, не знает — толку не будет.

Когда поступил на работу дирижером, от меня буквально потребовали пойти в аспирантуру. И я продолжил учебу. А сейчас все можно. Нот не знает, а на экране мелькает.

— Это раздражает?

— Да. Потому что если ты артист, значит, должен воспитывать других своим творчеством. Раньше было такое понятие, как художественная самодеятельность. Пожалуйста, играй от души, если хочется! Но то, что идет в эфир, должно быть только высшего сорта. Никому же не придет в голову выпускать газету с орфографическими ошибками или без знаков препинания. А что мы слышим в эфире?

У меня в оркестре работают 12 вокалистов. Среди них те, кто окончил аспирантуру у профессора Ровды. Изумительные музыканты. Но их хоть раз пригласили на телепередачу?

— Но если звезда — это тот, на кого продаются билеты, то Стаса Михайлова, например, вы тоже так назовете?

— Это беда. В советское время был строгий контроль. Тогда мне это не нравилось. Помню, когда еще в цирке работал, пришлось играть новую программу перед комиссией из 28 человек. Сегодня контроля нет. И теперь я понимаю, без него еще хуже. Не у всех есть совесть.

Стас Михайлов собирает залы. Хитрый, нашел то, что нравится разведенным женщинам. Или вот эта певица (напевает: «Снова стою одна…»)…

— Ваенга.

— Да. Кому-то нравится, кому-то нет. Но у нее есть дар вокальный. Задача любого деятеля искусства — найти что-то новое и передать это зрителю.

— Интересно ваше отношение к «Евровидению». Что оценивается выше: вокал или шоу?

— Ездил на «Евровидение» в 1995 году, когда Киркоров участвовал в этом конкурсе. Помню, Алла Пугачева говорит: «Миша, давай поспорим, кто выиграет». Даже приблизительно не угадал. Ждать результата надо там, где артист сумел удивить.

Как-то был в жюри на фестивале в Сопоте. Ставлю пятерки конкурсантам. А швед, который рядом со мной сидит, — двойки и единицы. Думаю: интересно, почему? Кроме русского и белорусского понимаю только итальянский, за два года работы в Италии выучил. Поэтому попросил переводчицу спросить, почему он так низко оценивает выступления. Он ответил: высокого балла заслуживают только те, в чьем исполнении есть что-то новое.

А у нас привыкли: взял высокую ноту — ай-яй-яй, какой молодец!

Билан — способнейший, одареннейший человек (дважды участ­вовал в «Евровидении» и стал победителем этого конкурса в 2008 году. — Прим. авт.). Я не раз работал с ним и в Москве, и на «Славянском базаре». Но обратите внимание — всё, не та популярность. А почему Кобзон столько лет популярен? Да, Билан сделал несколько новых элементов. Одновременно петь и танцевать так, как он, очень сложно.

— Но Кобзон ведь не танцует…

— Кобзон привлекателен уже одной своей гражданской позицией. Он 9 раз был в Афганистане во время войны. А главное, у него есть свой тембр. Ему достаточно спеть два слога, и вы понимаете, что это Кобзон. А молодые исполнители очень похожи друг на друга. Закройте глаза — вы не сумеете их различить по голосу.

— Вы работаете на фестивале «Славянский базар в Витебске» со дня его основания. Последние несколько лет ходят разговоры о том, что его формат требует обновления. Согласны с этим?

— Не могу сказать, что сегодня «Славянский базар» находится не на том уровне, на котором хотелось бы. Каждый год перед открытием очередного фестиваля журналисты задают странный для меня вопрос: что будет нового? Мне кажется, гораздо труднее сохранить те традиции, которые уже наработаны. Ведь очень многое сделано. Но фестивалю уже 22 года и, конечно, многое примелькалось.

Меня беспокоит, что большинство концертов идет под фонограмму. Только не путайте с конкурсом молодых исполнителей. Его участники поют только вживую во всех турах.

В этом году будем делать концерт с Ларисой Долиной. Без фонограммы. Но это скорее исключение на фоне общей картины.

— Национальный академический концертный оркестр ассоциируется с популярной некогда программой российского телевидения «Угадай мелодию». Фирменная улыбка маэстро стала ее символом.

— Мы попали на одну из первых капиталистических программ. Мне позвонил лично Владислав Листьев. Он знал оркестр: мы много выступали в Москве. Программа действительно была очень популярной, меня стали узнавать на улице.

В день записывали по 9 выпусков. Молодой режиссер заметила в студии на декорациях потеки от воды и без лишних разговоров — штраф 200 долларов сотруднику, который вовремя не вытер. Видели когда-нибудь, чтобы в этой программе говорил один игрок, а оператор по ошибке показывал другого? Такого быть не могло. Очень высокие требования ставились.

— То есть если бы в конце съемочного дня вы не улыбались так же, как в начале, могло последовать минус 200 долларов?

— Может быть (улыбается). Тогда мне не все нравилось, не со всем соглашался. Но сегодня, спустя время, думаю: тот режиссер была права. В конечном счете, она отвечала за итоговый продукт.

— Что требовалось от оркестра?

— Точно сыграть. Это был живой звук. Представьте, как быстро нужно было реагировать на ход игры. Помогал опыт работы в цирке.

— Всегда угадывали зашифрованные мелодии?

— Юра Антонов, мой друг, с которым мы вместе в армии служили, свои песни угадать не мог. Что уж про меня говорить. Хотя были игроки, которые мгновенно понимали, что за мелодия. Не знаю, от чего это зависит.

— Может быть, профессорам таких вопросов не задают, и все-таки: процесс познания вам все еще интересен?

— Работаю над собой каждый день. Много лет живу один. В свободное время постоянно читаю, слушаю…

Всю жизнь возвращаюсь к Достоевскому. Мой друг композитор Евгений Глебов знал многое из литературной классики наизусть. У меня так не получается. Но иду вперед.

— Что слушаете в машине?

— Ничего. Отдыхаю.

— Для вас хорошая музыка — это…

— Когда исполнитель и авторы — композитор, поэт — одинаково талантливы, дополняют друг друга.

— Говорят, что даже дружеская встреча с маэстро Финбергом нередко перерастает в обстоятельный профессиональный разговор.

— Когда дирижировал оркестром цирка, была возможность регулярно ездить в Москву, участ­вовал в обсуждениях секции союза композиторов. Такое ощущение было: неужели я сижу рядом с этими людьми?! Марк Фрадкин. Да у него любая песня — учебник гармонии. И вот он, предположим, говорит Яну Френкелю: «Янка, как ты мог этот аккорд написать?» И один седой, и другой, а так выговаривают, что мало не покажется. Нельзя бояться критики, стесняться ее. Когда я что-то или кого-то критикую, так же могу и себя критиковать.

— Каков круг близких людей? Скажем, тех, кого обычно приглашаете на день рож­дения.

— Раньше очень многих звал. И заметил, что чем больше приглашаю, тем меньше меня. Первый раз опозорился, когда мне было 19. Банкет в ресторане заказал на 19 человек. А пришли только четыре. Я плакал. Поэтому сейчас зову только тех, кто зовет меня. Вот и весь круг. И вам так советую.