Классики жанра

Героическая симфония проспекта

24-01-01-11Автор проектов спортивного комплекса «Раубичи» и Комаровского рынка о том, как архитектура влияет на сознание и почему он против эпатажа в градостроении

24-01-01-11Квартира семьи Аладовых в знаменитом доме на пересечении проспекта Независимости и улицы Янки Купалы, где жили народная артистка СССР Лидия Ржецкая, народный художник Беларуси Сергей Селиханов, народный артист СССР Леонид Рахленко… Где отчетливо понимаешь, что словосочетание «культурная элита» — не безликое клише.

— Можете объяснить, что имеют в виду, когда говорят: проспект (ныне он Независимости) — музей сталинской архитектуры? — первый вопрос подсказывает вид из окна.

— Для меня это архитектура Жолтовского, Щусева (известные советские архитекторы. — Прим. авт.)… Она была абсолютно чужда направлению, которое было популярно на Западе в то время — в конце 1940-х годов. И продолжала традиции классицизма. Когда я вернулся в Минск после окончания Московского архитектурного института, попал в мастерскую к Заборскому (народный архитектор СССР, один из ключевых зодчих послевоенного Минска. — Прим. авт.). Год чувствовал себя студентом — выполнял чертежи по его поручениям. Заборский меня муштровал.

После принятия постановления «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» еще какое-то время по инерции продержалась та архитектура, которую мы видим на проспекте. Но вот с этим домом, где мы с вами беседуем, произошло следующее — уже изготовленную лепнину увезли на свалку, 80 процентов декора просто выбросили. Дом на углу проспекта и улицы Козлова, где находится магазин «Океан», тогда только начинали строить. Когда Михаилу Барщу, известному архитектору, предложили проектировать его с учетом требований этого постановления, он отказался. Но архитектурная мастерская обязана была выполнить заказ. В итоге за работу взялась группа архитекторов во главе с Рыминским — человеком трагической судьбы, который 10 лет отсидел за анекдот. Так как я был самым молодым, деятельным и рвущимся показать себя в деле, большая доля авторства моя. Мне кажется, что нашел те детали, которые отличают этот дом от того, что делали Парусников и Барщ. И в то же время из общего ансамбля проспекта он не выпал. Я был страшно горд тем, что участвовал в этом проекте. Поэтому чувство сопричастности к послевоенному восстановлению проспекта присутствует.

Наверное, если бы новый Минск стали строить в каком-то минималистском стиле, мы бы не справились. Не было ни техники, ни материалов, чтобы возводить небоскребы, как в Нью-Йорке. Наша архитектура — ручная. Это штучная работа. Были мастера  (лично знал их), которые могли делать чудеса. И они сделали их. Благодаря им имеем такой памятник архитектуры, как проспект. Главное, он оказывает положительное воздействие на человека, не раздражает. И не важно, как называется стиль, которому он подчинен. Вопрос, насколько архитектура — искусство, не нов. По-вашему, какая цель у искусства?

— Пригласить к диалогу.

— Цель искусства — показывать красоту. Произведением любуются. А потом уже все эти философские вопросы и прочее. И в искусстве архитектуры я ищу красоту.

— Красота — понятие субъективное…

— Красота может быть разной. В простоте, например. Она определяется сознанием. Есть незыблемые законы красоты, они заложены в нас изначально. Слышали про золотое сечение, или золотую пропорцию?

— Но бывает ведь и странная красота, когда «гляжу ей вслед — ничего в ней нет, а я все гляжу — глаз не отвожу».

— Это не странная красота, а необычная. И все равно она подчинена принципам гармонии.

— Как тогда быть с тем, что каждая эпоха предлагает свой эталон красоты?

— Да, вы правы. Особенно это заметно по истории костюма.

— Барокко — обилие деталей, конструктивизм — минимализм.

— Я, кстати, очень люблю настоящий конструктивизм в архитектуре. Великие конструктивисты не были нигилистами, они просто копали глубже, но продолжали архитектурную традицию с ее незыблемыми законами. Что такое наш оперный театр? Это вариация на тему зиккурата! Вот что значит очень грамотный Лангбард. И даже в основе композиции Дома правительства принцип зиккурата. Да, конструктивизм не приемлет вычурного декора, лепнины, но это не значит, что деталей нет. Детали — это придание масштаба зданию. Если мы что-то не воспринимаем глазом, то, значит, и мозгом не воспринимаем. Расстраиваем нервную систему. В спальных районах, застроенных панельными домами, хулиганств больше совершается, чем в центре города. А вот архитектура проспекта оказывает положительное воздействие. так же как и здания оперного театра или Дома правительства.

Очень модный сегодня архитектор Заха Хадид спроектировала дом, который выглядит как будто после землетрясения. Прекрасно понимаю, какой тут прием использован и что дом не упадет, а все равно неприятно. Или вот построили здание высотой полкилометра и радуются: архитектурный феномен! Да хоть два километра, но зачем? Архитектор организует пространство для жизни, а не для эпатажа. Эталон — человек.

— Как относитесь к тенденции раскрашивать безликие фасады типовых жилых домов и общественных зданий? Что это — попытка победить серость или просто кто-то в красочки не наигрался?

— Минск начинает походить на город из сказки о Незнайке. То, что происходит с фасадами, называю управдомовской раскраской. У меня есть открытка Фернана Леже — удачный пример, как жи­вопись может преобразить фасад. Роспись нанесена на стену жилого дома во Франции. Открытку подарила Надя Ходасевич-Леже, когда приезжала в гости к маме. В исторической части Варшавы, Дрездена видел дома, на стенах которых нарисованы фасады, стилизованные под старинные. Очень красиво.

— Как относитесь к стрит-арту?

— Почему нет, если это хорошо? Ничего не отрицаю. Все зависит от степени таланта и профессионализма.

— На ваш взгляд, насколько архитектура зданий, которые возводятся в Минске сегодня, соответствует характеру времени?

— Сегодня происходит подмена понятий: авангардом часто называют то, что им не является. Что такое авангард? Дословный перевод с французского — «передовой отряд». Этот стиль сформировался в начале прошлого века. Сейчас много примеров, когда копируют ту архитектуру. Но в таком случае это никакой не авангард, а самый настоящий арьергард.

24-01-02-11— Что отличает современную архитектуру от несовременной?

— Крытый павильон Комаровки — пример современной архитектуры хотя бы потому, что при строительстве применялись совершенно новые технологии. В то время куполообразные крыши делали из монолитного бетона. Мы же предложили использовать легкие бетонные панели, которые закреплялись по особой технологии. Саму форму купола не мы изобрели, конечно. Когда начинали работу над проектом, нас ориентировали брать за основу подобный торговый объект Челябинска. Но разве что форму повторили. Наша конструкция эстетизирована, детали проработаны.

— Помните, как выглядел этот район в конце 1960-х, когда приступали к строительству?

— Более того, я помню, как он выглядел до 1940-го. Недалеко от того места, где построен торговый павильон, была обыкновенная толкучка, сельский рынок. Многое помню (задумчиво). И конский базар напротив пожарной части на Красной.

— На Комаровке делаете покупки?

— Раньше, когда было проще припарковаться, да. Сейчас делаю покупки там, где есть возможность машину рядом оставить. Прогресс идет — этим пользуюсь (показывает на компьютер). Заказываю через Интернет — продукты привозят на дом. Очень удобно.

— Вы имеете прямое отношение еще к одному культовому для Минска объекту торговли — универсаму «Центральный».

— Изначально это был обычный встроенный гастроном. Моей идеей было создать в центре города современный продовольственный магазин. Строить для него здание, выходящее на проспект, как вы понимаете, возможности не было. Предложил расширить площадь гастронома за счет пристройки на 800 квадратных метров, которую сделали со двора. Изначально предусмотрели, что на первом этаже будет кафетерий. На проспекте ведь практически не было, да и нет мест, где можно недорого перекусить. Не все, что было задумано, удалось реализовать. Были запроектированы эскалаторы. Ступени, которые ведут в торговый зал, — это временное решение. Но так они и остались. А зачем было раскрашивать барельефы Бембеля на стенах первого этажа?

24-01-03-11В свое время я инициировал сделать эскизный проект реконструкции объектов торговли и общественного питания центральной части проспекта. Собрал ребят талантливых. Показали Петру Мироновичу (Машерову. — Прим. авт.) — идея понравилась. На первом этаже этого дома, где мы с вами беседуем, было простенькое кафе-молочная. А мы придумали интерь­ер — стилизация под цирковую арену. Художники неманского стеклозавода сделали красивейшие панно и светильники. Куда все это исчезло потом? Когда кафе закрылось, на толкучке видел те светильники… Так вот, после реконструкции поток посетителей увеличился на четверть. И это при том, что меню фактически не изменилось. Людей привлекал интерьер.

— Жизнестойкость и профессиональное упорство у вас от мамы (Вальмен Аладов — сын Елены Аладовой,  легендарного директора Национального художественного музея Беларуси, фактически заново создавшей коллекцию, утраченную в годы войны, и знаменитого композитора Николая Аладова. — Прим. авт.). О ней пишут как о человеке, одержимом своим делом.

— Мои предки — отдельный рассказ. Дедушка по папиной линии — профессор, математик. Кончил карьеру статским советником. Его жена, моя бабушка — дочь артиллериста, генерала, в котором видят прототип лермонтовского Вулича из «Героя нашего времени». Бабушкина сестра — живописец. Сохранился портрет бабушки ее кисти — высокопрофессионально написан.

Вы сказали про одержимость делом… Мой принцип: каждый бой должен быть как последний. Когда вспомнили, что Минск принимает мировое первенство по биатлону — на все про все оставался год. Когда услышал «Твой объект!», сначала испугался. Потом думаю, а почему нет? Поставил условие: возьмусь, но ни с кем согласовывать решения не буду. Проектное дело у нас забюрократизировано до безобразия. И тогда было также плохо, но все-таки лучше (улыбается). И мне дали такой карт-бланш.

— В биатлоне разбирались?

— Толком не знал, что это за спорт такой. В конце 1972 года в Мурманске проходило союзное первенство по биатлону. Я и главный конструктор Матвей Гордин взяли билеты и полетели туда. И как вы думаете, сколько зрителей приехали посмотреть те соревнования? Мы двое. По дороге нас чуть не подстрелили случайно. В снегу тонули. Пока до финиша дошли, соревнования закончились. Обратно ехать не на чем. Сели в автобус к какой-то команде. Нас приняли за «людей в штатском». Какой-то руководитель начал тут же проводить политинформацию среди спортсменов. Мы не стали разоблачаться. Доехали до города. После той поездки начали искать решения, как сделать так, чтобы старт, финиш, стрельба были доступны зрителю. Ведь в то время гонки проводились буквально в чистом поле. Не было специальных сооружений. То, что сегодня сделано в Германии, Швейцарии — во многом копия тех решений, которые мы первыми применили в Раубичах.

— Спортсмены участвовали в обсуждении проекта?

— Советовались со спортсменами, конечно. Были так хорошо знакомы, что мой радикулит лечил массажист сборной по биатлону (смеется).

— Когда говорят «Архитектура — застывшая музыка», что имеют в виду? Или это так, красивые слова и только.

— Это высказывание в общем-то не лишено основания. Живопись — даже если это Пикассо — связана с конкретными зрительными образами. Музыка же — абстрактное искусство. И это сближает ее с архитектурой. Хотя архитектура и синтетична по своей природе, объединяет различные области знаний — строи­тельные технологии, искусство…

— В таком случае, с какой музыкой у вас ассоциируется один из знаковых объектов вашей архитекторской биографии — спортивный комплекс «Раубичи»?

— Как-то не задумывался над этим… Это должна быть лирическая музыка. Я бы сказал — что-то от Чайковского.

— Символ торговли Минска — знаменитый павильон Комаровского рынка?

— Бетховен (смеется). Конечно, не сравниваю себя с великими. Просто это мои любимые композиторы.

— Возьмем шире — какие музыкальные ассоциации возникают с главным минским проспектом?

— (Пауза.) Ну, это уже героическая симфония Бетховена.