Люди и время

Жить ради роли

Анатолий Солоницын прожил меньше пятидесяти лет и сыграл сорок семь ролей, которые поставили его в один ряд с самыми выдающимися актерами советского да и мирового кино и сделали звездой

Сказав «звезда», осеклась. Сегодня это слово девальвировано, и назвать так Солоницына как-то негоже. Да и по сорок ролей сейчас можно сыграть за пару сезонов, светясь в сериалах. Но его роли дорогого стоили: даже эпизодическую он умел сделать запоминающейся, а проходных не имел вовсе. И это удивительно.

Как удивительно и то, что избирательно недобрая память иных людей любит выуживать из жизни ушедших «марашки».

И всегда находится какая-нибудь трещинка. Но в случае с Солоницыным не случилось и этого. Не вспоминается дурное. Вспоминают улыбку, широкую душу, смех. И — свет. Его было много.

В биографии Солоницына, изложенной в Сети и справочниках, нет белых пятен: она подробная и бесстрастная.

Известно, что при рождении он был назван популярным тогда именем Отто — страна только что не молилась на Отто Шмидта, почитаемого после спасения челюскинцев. Потом имя пришлось изменить: с началом войны немецкое его звучание резало ухо. Так Отто стал Толей, Анатолием. Изложена и история его непоступлений в ГИТИС: пройдя пару туров, он срезался, а после третьей попытки уехал в Свердловск, где учился в студии при драмтеатре, в котором затем и работал.

Смысл его жизни был сконцентрирован на одном: роль! Ради нее он мог все поставить на кон. За 12 лет, с 1960-го, успел поработать кроме Свердловска в Таллине, Минске и Новосибирске. Его путь из пункта А в пункт Б не был прямым, но имел яркие промежуточные точки. А главное — он ведь будто горел невидимым миру внутренним огнем. Превращаясь в пепел…

Его первый брак был скоротечным. Потом он встретил Ларису. Толя не произвел на нее сногсшибательного впечатления, но прийти на его выступление она согласилась. А там… Нет, это точно была какая-то магия! Он просил людей в зале называть любое стихотворение, а затем читал его со сцены. Любое! Ларису это потрясло. Невероятно — знать столько. Она увидела его по-другому. И полюбила.

Их брак, возможно, не был прос­тым, но не был и несчастливым, как это иногда преподносится. Их дочь Лариса Солоницына, директор Государственного центрального музея кино, работает в той же облас­ти, что и отец.

Но Солоницын категорически не хотел, чтобы Лариса-младшая стала актрисой.

Наверное, понимал, что она малым не успокоится, а большое — сжигает. Но кино Ларису не отпустило: она окончила ВГИК, стала киноведом и ныне, в ожидании осеннего открытия Музея кино на ВДНХ, грезит не ролями, а желанием сохранить — достойное, поднять — упавшее, вырас­тить — посаженное когда-то. Об отце она говорит тепло и очень честно, но часто отказывается от интервью: ну что можно сказать еще? Но с годами она стала понимать его все лучше.

— Я же сейчас достигла фактически того возраста, когда он ушел. Как-то иначе начинаю понимать многие вещи.

А когда бывает трудно, явно какие-то отцовские качества обос­т­ряют­ся и не дают опустить руки. И перфекционизм у меня — от него. Хотя иногда это качество мешает движению вперед…

Когда-то в их крошечной, заставленной книгами квартирке в Ленинграде, вспоминает Лариса, они играли: ложились рядом на диван, и она наблюдала, как он курит, стараясь, чтобы столбик пепла не упал как можно дольше. О чем думал тогда Солоницын? О том, что это очень похоже на течение жизни? Или терзался вечными сомнениями? В одном из писем жене он писал: «Иногда все внутри обрывается и не хочется ничего делать, не хочется ни с кем разговаривать, не хочется работать, и одно желание — обнять тебя и взять на руки нашего ребенка…» Где бы они ни жили, Солоницын знал: это его дом-причал. Что случилось потом? Лариса Оттовна, сама уже человек взрослый, не судит никого, родителей тем более. Но тогда в их историю будто вмешалась судьба.

— Я тяжело заболела, почку должны были удалять, и врач сказал маме: мол, без операции никак, вы же не бросите квартиру и работу в Ленинграде и не переедете с ней в другой климат. Но надо было знать мою маму. Через три месяца она сделала именно это — бросила всё, схватила меня и увезла на несколько лет в Молдавию, где я поправилась благодаря теплу, фруктам, климату.

Если бы мама потратила это время на восстановление отношений с отцом, что-то могло бы и получиться, они все же были очень близки.

Но она поступила не как жена, а как мама. Я не знаю, смогла ли бы я так…

Дневники родителей Ларисе Оттовне читать трудно до сих пор. Мама погибла, когда ей было 21.

Даже человек, далекий от кино, слышал, что Солоницын был любимым актером Тарковского, а Тарковский — «его» режиссером. Их первая встреча на «Мосфильме» была яркой. Солоницын при­ехал в Москву, чтобы доказать, что Рублев — его роль. Тарковский вспоминал: «Его никто не вызывал. Приходит к нам в съемочную группу. Руки у него трясутся, он не может сказать ни слова, нижняя губа — деревянная. Вид такой, словно сейчас его будут убивать. И видно, что ему очень плохо. Наконец он говорит: «Я буду играть Рублева». Было ясно, что этот вопрос для него — наиглавнейший. Если он не сыграет эту роль, то никто другой ее не сможет сыграть. И более того, все вообще порушится, и он погибнет».

Утвердить на такую роль прак­ти­чес­ки неизвестного актера было непросто. Но историки единодушно указали на фото Солоницына, да и Тарковский был упрям.

К тому же ему удалось разглядеть тот огонь, что испепелял актера. И фильм «Рублев» сделал, конечно, Солоницын — своей игрой.

Кто из нас и что знает о переселении душ, иных мирах? Один из предков Солоницына был иконописцем. И что видел Анатолий, играя Рублева (в советские-то времена!), в тех далях, куда уносилась его душа во время съемок? Теперь не узнать.

Читайте также:  Останется людям

И вот еще штрих к портрету. Из письма Солоницына жене в мае 1965 года: «…Выпили немного с Тарковским, поговорили. Вот теперь я, кажется, что-то понял. Больше всего меня поразило, даже потрясло, что он — такой уверенный, столичный, строгий — оказался таким простым, нежным, более того, ты тоже поразишься, — очень беззащитным. Мы говорили до глубокой ночи. Вдруг произошло какое-то сближение, я перестал его бояться и даже почувствовал что-то вроде жалости. Смешно, да? Я — и жалость к кому? — к Тарковскому. Но я почувствовал, что он очень страдает. Я не понял отчего, но понял, что страдает…»

Кстати, Тарковский так и не стал для Солоницына Андреем. Только Андреем Арсеньевичем, не иначе. При том что Солоницыны порой жили в его квартире, такими теплыми были отношения.

«Рублев» стал знаковой работой для обоих. В последнее время, кстати, иногда слышится скептическое: мол, Тарковский в какой-то мере использовал Солоницына. Аккуратно спросила об этом Ларису Оттовну. Она ответила задумчиво:

— Не знаю. Но если бы так и было, оно того стоило — по результатам. Не говоря уже о том, что себя Тарковский использовал ничуть не меньше остальных…

После «Рублева» Тарковский снимал Анатолия во всех своих картинах. Солоницын был неизменен: роль была превыше всего.

— Представляете, — улыбается Лариса Оттовна, — он очень любил Достоевского, а когда Тарковский задумал «Идиота» и предложил отцу роль автора, папа был готов сделать пластическую операцию, чтобы походить на Федора Михайловича.

Андрей Арсеньевич, услышав это, изумился: «Толя, да кого же ты играть-то потом будешь — с лицом Федора Михайловича?!» А папа ответил: «Да если сыграю Достоевского, зачем мне еще кого-то играть?» «Идиот» остался замыслом. Но в фильме «26 дней из жизни Достоевского» Солоницын все же сыграл любимого классика. А вот Ленина —забавный и малоизвестный эпизод — не сыграл… В книге, которую издала еще к 80-летию со дня рож­дения отца Лариса Солоницына, собраны умопомрачительные кад­ры — натуральный Ильич в разгар революции! Но это «хроника несостоявшегося». Когда Солоницын принимал участие в постановке «Борис Годунов» в Новосибирске, там решили поставить часть романа «Возгорится пламя» Афанасия Коптелова. Солоницын в гриме был фантастически похож на Ильича и ролью загорелся. Он ходил, как вождь, махал руками и говорил «по-ленински», всех веселя.

Но актеров на такую роль утверж­дали на самом верху. И большой начальник из Гостелерадио сначала восхитился сходством, а затем насторожился: что же получается, вчера — монах, сего­дня — вождь мирового пролетариата? Да и с сомнительным Тарковским дружбу водит… Постановка состоялась, но не с Солоницыным. Он эту «потерю» пережил. Его ждали «Проверка на дорогах», «Солярис», «Зеркало», «Сталкер»…

В 1969 году на съемках фильма «Коловерть» Солоницын работал на износ, как обычно, с недолеченной пневмонией. Не исключено, что именно тогда за его плечом и встала тень беды. В 1981-м, когда Вадим Абдрашитов снимал «Остановился поезд», Солоницын был уже смертельно болен…

— Знал ли он об этом? — переспрашивает Лариса Оттовна. — Думаю, да. Но не показывал вида…

Огонь в нем продолжал гореть. Но пепла становилось все больше… Часть легкого удалили, скрыв от Солоницына истинный диагноз. Но он, наверное, и правда все понимал. Метастазы распространились на позвоночник. Все было кончено.

…Перед нашей встречей Лариса Оттовна была на открытии памятника Тарковскому и «лучшему фильму всех времен и народов «Андрей Рублев» в Суздале. Чуть в стороне от Тарковского стоит Рублев — Солоницын.

Он задумчив, а у краешка губ спрятана тонкая усмешка. Он все же знал что-то такое, чего не дано нам. Потому что был гением…

В 1970 году Анатолий Солоницын написал автобиографию — короткую, очень смешную и позволяющую понять о нем очень многое.

Ее обнаружила в дневниках ­отца Лариса Солоницына.

Чего тут больше — шутки или откровения, — решать вам, мы приводим ее с небольшими сокращениями:

«Говоря откровенно, я не знаю, хорошо это было или плохо, но я родился. Кроме меня и родных, никто даты моего рождения не помечает красными цифрами, хотя сделать это стоило, так как я родился в последний день лета. Наверное, осень наступила мгновенно после моего рождения, потому-то я такой грустный и вечно увядающий. Лис­тья мои быстро желтеют и скоро опадают. Вероятно, так было еще в утробе матери, и в последний день лета я встретил осень — голеньким. Голеньким останусь на всю жизнь.

Кричать о неустройстве мира я начал с пеленок. Надоел всем страшно. Уже тогда меня уговаривали, укачивали, затыкали рот соской.

В качестве протеста я переболел всеми детскими болезнями, начиная со свинки и заканчивая корью и скарлатиной. Моя крикливая непокорность сохранилась до сих пор. (…) В последующие годы детства я про­ явил недюжинные способности в изучении азбуки и сочинений о Буратино и Золушке. Уже тогда формировался мой вкус.

До болезненности любил нравиться женщинам и в пять лет умел отличить красивую от симпатичной, но никогда и по сей день не могу пленить ни одну из них на­дол­го. В меня влюблялись не более чем на пять-шесть месяцев.

Я редко любил смеяться. Смеялся грубо, шокирующе, отрывис­то, но от души. Где научился обманывать и хитрить — не помню. Природа наделила меня чертами аристократизма — я был нервен, вспыльчив, замкнут, впечатлителен. В семь лет знал наизусть по портретам всех вождей.

Могу похвастаться тем, что меня в детстве катал на машине сам Чкалов. Своей подвижностью и холодными, задумчивыми, бесцветными глазами я не вызывал симпатий у взрослых — меня никогда не звали к себе, не играли со мной. Я был несимпатичным ребенком — не было ни кудряшек, ни детской невинности. Я всегда был взрослее самого себя».