Фестиваль

Окно в Пхеньян

Храню как реликвии несколько страничек из корейского дневника и скромную статуэтку, подаренную кореянкой переводчицей

В Сочи с 14 по 22 октября состоится самое крупное в мире мероприятие для молодежи и студентов — фестиваль. По традиции в нем будет участвовать и делегация Беларуси. Меня как участника XIII Всемирного фестиваля молодежи и студентов, который проходил летом 1989 года в Пхеньяне, столице КНДР, это особенно волнует. Тот давний праздник стал ярким событием в моей журналистской биографии.

Когда спрашивают, что больше всего поразило в КНДР в той поездке, а нас, журналистов, привезли еще до открытия фестиваля, отвечаю: очень красивые и скромные женщины, патриотически настроенные дети, абсолютная европеизация Пхеньяна…

Сунчхон

— Три года назад на этом месте рос рис. Солнце нации, товарищ Ким Чен Ир, приехал в Сунчхон и определил место строительства виналонового объединения. Следом появились партийные отряды из лучших строителей и солдаты Народной Армии. Они жили во времянках, работали с утра до ночи, в несколько смен, строи­ли электростанцию, заводы, башни, печи, жилые дома, — говорит, стоя на высоком холме, заместитель генерального директора.

Сунчхон виден с холма прекрасно. Геометрия труб. Кубы заводских корпусов. Овалы карбидных печей. Ни единого брошенного механизма, рассыпанного песка, разбитого кирпича. Стерильность. Понимаю: а) в Корее хлопок не растет; б) носить что-то надо; в) виналон — искусственное волокно из известняка и антрацита; г) широко простирает химия руки свои в дела человеческие.

— Наша страна стремится войти в ряд высокоразвитых стран. На этом объединении вместе с виналоном мы будем выпускать азотные удобрения, метанол, карбид, каустическую соду, белково-витаминный концентрат…

— А вы не боитесь?..

Я спросила и осеклась. Вспомнились митинги протеста на советских аналогичных предприятиях, работники, показывающие свои язвы, дети-инвалиды. Нам объяснили, что здесь установлено замечательное очистное оборудование, найдено решение экологической проблемы. Молоденькие девушки в разноцветных косынках, улыбаясь, стоят у конвейера. Хочется верить: все будет хорошо. Уезжая, оглядываюсь: плантации риса вплотную примыкают к заводскому забору. Недостаток пахотной земли заставляет засевать даже железнодорожные откосы, делать на сопках искусственные террасы. Плантации капусты идут по всему периметру химического предприятия. Грядка — стеночка, грядка — стеночка…

Рюкзак

Нас, журналистов из СССР, не подпускали ни к одному объекту, не включенному в регламент. «Ну покажите хоть что-нибудь! Хоть цементный завод! Мы хотим написать, кроме фестиваля, и о вашей стране тоже». — «Хорошо». И везли… купаться на Желтое море. Нам не доверяли. С группой работали переводчики, которые русский язык знали с пятого на десятое, но каждый день писали отчеты о нашем поведении. Во всем был виноват Михаил Горбачев, при его имени лица корейцев каменели. Одна у них оставалась надежда — на Эриха Хонеккера, который держал в ГДР оппозицию советской перестройке. Журналистов ГДР поселили в очень хорошую гостиницу, а нам отвели пару-тройку квартир в доме, предназначенном южным корейцам, не сомневаясь, что Юг скоро примкнет к Северу.

Однажды поздно вечером мы собрались на кухне в одной из «своих» квартир. Пили чай и соджу. Громко сплетничали: «Гэдэ­эровским журналюгам корейцы подарили каждому по магнитофону», «Ага, еще их возят кормить в ресторан, а мы едим вместе со всеми сухую колбасу, которую самолетами возят из Владивостока». Наутро произошло чудо: возле каждой кровати советского журналиста стояло по рюкзаку. «Это наши презенты», — пояснили переводчики. Заглядываю внутрь. Магнитофона нет, зато в наличии немало хороших вещей: набор ручек, блокнот, шелковый платок с символикой фестиваля. И одно из сочинений Ким Ир Сена.

Чучхе

Скоростной лифт с кондиционером поднимает на смотровую площадку Монумента идей чучхе. Город красив. В нем, как Гулливер меж лилипутов, стоит гигантский вигвам — гостиница «Рюгён». Построена за 9 месяцев. Об этом говорит наш гид — женщина в нацио­нальном костюме турумаги.

Слева, где сердце, к нарядному шелку приколот значок с порт­ретом товарища Ким Ир Сена. Гораздо позже я узнаю, что такой значок нельзя купить: его выдает организация. У каждого корейца есть значок, потому что нет людей вне организации. «А если кто-то потеряет?.. Ну, случайно». — «Случайностей не бывает». Гиду 30 лет. Она молодая мама. Ее девятимесячная дочь уже полгода посещает ясли. Извиняясь, спрашиваю, почему корейские женщины поздно рожают и рано отдают детей в дошкольные учреждения. На лице собеседницы — ясная улыбка:

— Если человек рано обзавелся семьей, он будет увлечен личным в ущерб общественному. Самые активные годы надо посвятить воплощению идей чучхе. Суть учения чучхе: человек — хозяин всего, и он решает все сам. Да, поздно женимся, семьи небольшие, разводы редки. Развод возможен, если супруги сексуально не подходят друг другу или когда муж пьет, что нетипично для нас.

— А если нет любви?

— Это не причина.

— Могут ли молодые жить вместе, не расписываясь?

— Не припомню.

— Долго ли молодожены ждут очереди на квартиру?

— Полтора-два года. Сейчас сносят остатки «шанхаев», построенных в 1950-х сразу после войны с американскими империалистами. Пхеньян будет самым чистым и красивым городом мира.

…Готовя эту публикацию, искала в Интернете фото и увидела, что Пхеньян и в самом деле стал еще краше.

Похищение

— Идемте, вам оказана большая честь.

Двое бравых молодцов подхватили меня под руки и под бормотание переводчицы о большой чести мягко впихнули в «Ниссан» без опознавательных знаков. Ничего не понимаю, но не сопротивляюсь. Подъезжаем к большому ледовому дворцу. Усаживают в первый ряд. Оглядываюсь и немею: вокруг арены — черно-серое море. Корейские товарищи одеты строго в костюмы, лишь я белая фестивальная ворона в разноцветном одеянии. Сорок минут ничего не происходит, кроме того что люди скандируют лозунги. Наконец на трибуне напротив появляется товарищ Ким Ир Сен. Все встают, и начинается неистовство: речёвки и аплодисменты. Вождь улыбается. Включают музыку, и на лед выезжает изящная Катарина Витт.

Так я узнала, что любимый вождь северных корейцев обожает фигурное катание.

Побег

Где обещанная влажность? Где муссоны? Молодое июльское солн­це жжет, но не томит. Чтобы выспаться, хватает четырех часов. Хочется ходить, смотреть, трогать руками… Окна не занавешены, за ними порядок и чистота. Северная Корея — страна, где культивируется опрятность. Позор человеку, который вышел на улицу в неприбранном виде. Жители как с картинки. Больных, увечных, старых нет. За 101-й километр их выселили, что ли?

Чем тщательнее составляются наши ежедневные программы, сковывающие, подобно жесткому корсету, любую инициативу, тем сильнее разжигается профессиональное любопытство. Хочется выйти из экскурсионного автобуса и податься во дворы и улочки — туда, где жизнь простых пхеньянцев. На десятый день, когда бдительность заботливых сопровождающих притупилась, я отбилась от группы и пошла куда глаза глядят.

Иду по проспекту Чхоллима мимо дворцов и фонтанов, улыбаюсь встречным девушкам, и в их глазах, как будто вырезанных тонким лезвием на миниатюрных латунных ликах, вспыхивает дружелюбие. Все девушки стройные. Рис и овощи — так не располнеешь. И ходьба. Из дома на работу, из одного конца города в другой, иногда с малышом за плечами. Белая либо розовая блуза, тщательно выутюженная юбка, рукав три четверти, декольте не ниже ключицы, пластмассовые босоножки. Регламентированный фасон. О мужчинах могу сказать одно: очень любят сидеть на корточках, даже если рядом стоит скамья. Машин на улице мало, бензин в дефиците. И велосипедов почти нет. Сегодня, возможно, ситуация иная, ведь минуло почти три десятка лет. Всегда готов к услугам метрополитен, украшенный фресками, мозаикой, картинами, бронзой. Как на мой вкус, так ярче московского. Подкатил к остановке троллейбус — такие были у нас в 1960-х годах. Захожу. Машину трясет, будто она едет по стиральной доске. У кабины с водителем стоит ведро с водой (противопожарное средство?). Хочется пить. А не попросить ли где стакан воды?

Задник

Выхожу на конечной остановке, направляюсь к ближайшей многоэтажке. Завернув во двор, застываю в изумлении. Дом плоский! Это как бы тонкий спичечный коробок, поставленный на попá. А с фасада все так шикарно… Стучусь в первую квартиру. Открывает женщина. На ее лице восторг и ужас. Иностранка? Все одно что инопланетянка.

Читайте также:  От Праги до Сочи

— О-о осо сопсиё!

Меня сажают на пол, точнее, на вышитую подушечку-дядобун. Система отопления расположена не вдоль стен, а под полом: товарищ Ким Ир Сен заботится о том, чтобы народ не болел. Жестом прошу воду. Приносят тарелочку с печень­ем. Бормоча извинения, ищу водопроводный кран.

В квартире две комнаты. Одна метра три на три. Здесь работает черно-белый телевизор, стоит шкаф с прозрачными створками: там стопка свернутых в трубочку одеял. Как я понимаю, на них спят, потому что кроватей нет. На стене висят фотографии товарищей Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, других фото и картин я не заметила. Во второй комнате, метра два на два, бабушка сидит за швейной машинкой. В кухонном уголке блестят надраенные кастрюли и сковородки, на полочке стоит пиала с рисом. А вот и вода…

Тот же троллейбус вывозит меня к центру. По дороге вижу колонну корейских мужчин. Кажется, это называется «после смены — отдыхать в парк».

Кафе. Очереди нет, но нет и привычной болтовни посетителей, стука вилок и ножей. Народ обедает тихо. Все едят блины. Сажусь на свободное место и жестами прошу обслужить. На красивом подносе подают европейские столовые приборы. Нет-нет, мне — как всем. От маленького влажного полотенчика для вытирания рук перед едой не отказываюсь: эта национальная традиция очень нравится. Официантка приносит старую алюминиевую тарелку с блином и алюминиевые палочки. Блин оказался очень вкусным: двойное дно, внут­ри — искусственный мед.

Воны

Когда заходила в кафе, не поду­мала, как буду расплачиваться.  Теперь вижу: посетители оставляют официантке талоны.

Талонная система широко распространена в стране, и такие вещи, как одежда (одно пальто на три года), телевизор, мебель, а также некоторые продукты корейцы заказывают заранее. В каж­дом квартале есть свой инминбан (домо­управление), где можно оформить заказ на товар, заявку на ремонт, уточнить, когда твоя очередь убирать территорию вокруг дома. Очень многое в стране бесплатно. Поэтому на руки рядовому работнику выдают 70-100 народных вон. Больше получают сталевары, шахтеры, педагоги, врачи… Стипендия студента — 30 вон. А, например, небольшой цветной телевизор стоит 1 400 вон. Есть товары, их много, которые продаются в специальных магазинах только за синие воны. Подаю кассиру кафе синюю вону. Не берет. Очевидно, они отсутствуют в его обороте. Общепит торгует на народные либо имеет в качестве эквивалента талон. Подаю народную вону. Не берет. Подозрительно: откуда у иностранки наши деньги? Достаю красную вону из тех, что напечатаны только для участников фес­тиваля. Кассир раздумывает. Взял.

Обещаю себе больше в самоволку не ходить.

Школа

Она встречает лозунгом «Дети — короли страны». Гид поясняет: здесь, в школе микрорайона Чанзем, получают благородное патриотическое воспитание 800 учащихся. Мальчики и девочки учатся раздельно. Но почему народная учительница говорит шепотом? Вчера на митинге она сорвала голос, выкрикивая вместе со всеми: «Мансэ!» — «Да здравствует!»

В классе 30 учениц. Строго посередине каждой парты лежит раскрытая книга. Строго параллельно книге лежит пенал. Параллельно пеналу — карандаш. Защелкали фотоаппараты… Торопимся задавать вопросы учительнице. Но дети… Они смотрят в учебник: им было дано задание читать, и они читают. Ни одна девочка за все время не подняла головы, не посмотрела на вошедших.

Учительница:

— Отстающие? Нет таких. Самое тяжелое наказание? Записка родителям. Уроки? 5-6 в день. Кто моет класс? Дети. В мае они помогают крестьянам сажать рис, в сентяб­ре убирать его. А если не хотят? Проводим работу. Дети знают, что это нужно для будущего страны.

Благодарим и прощаемся. Девочки встают и аплодируют.

Интервью

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Какой у тебя распорядок дня?

— Поднимаюсь в 5 утра, делаю физзарядку, убираю двор. В 7 часов мы с членами нашей ячейки собираемся в одном месте и идем в школу. С 8 до 13:15 учимся. Потом идем домой, иногда строем. Или проводим внеклассную работу. Я член Союза социалистической трудовой молодежи КНДР.

— А после школы?

— Учу уроки, смотрю телевизор, очень люблю спортивные передачи. Еще мы учимся в кружках музыке и танцу. Ложусь спать в 22 часа.

— Кем хочешь стать?

— Хочу закончить факультет иностранных языков имени Ким Ир Сена. Буду изучать английский. Когда стану специалистом, буду содействовать развитию экономики нашей страны и нести идеи чучхе по всему миру.

— Твоя мечта?

— Чтобы КНДР и Южная Корея объединились и я смог учиться с южнокорейскими ребятами.

— Какую книгу ты сейчас читаешь?

— Это биография любимого товарища Ким Ир Сена.

Паренек держится с большим внутренним достоинством. Мы поймали его за рукав во время прогулки по Моранбону. Разговор состоялся благодаря Георгию Короткову из АПН, знающему язык.

Фестиваль

Самое лучшее, что было на фес­тивале, — общение. Самое яркое — праздничные шествия и живые картины на стадионе-гиганте, который был построен специально к фестивалю и по сей день остается крупнейшим в мире. Это транслировали в СССР по телевизору, так что пересказывать бессмысленно.

Чернышевский

В этой необычной командировке многое было до боли знакомо. Именно так: до боли. Мы узнавали заведенные когда-то нами, советскими людьми, традиции и доведенные корейцами до абсолюта. Видели, как сбежались наши 30-е с нашими 70-ми. Было много и непонятного. И совсем иного. Такого, что наводило на мысль: не надо мерить все своим аршином, не такой уж это точный инструмент, и нельзя о целом судить по некоторым деталям.

Стоит в Пхеньяне родильный дом, оснащенный новейшим японским, чешским и немецким оборудованием. Даже если это показуха (как мы любим это слово), то роды ведь настоящие. В детском саду трехлетние малыши играют в машинки с дистанционным управлением, дважды в день купаются в бассейне. Дворец для школьников и сравнить не с чем. Одно слово — дворец. Бесшумно скользят зеркальные эскалаторы, цветут зимние сады, а на полах выложены узоры из разных сортов нефрита…

Уже дома я перечитала четвертый сон Веры Павловны из «Что делать?» Чернышевского — и как будто мне снова показали КНДР. Даже такая фраза Николая Гавриловича, как «группы, работающие на нивах, почти все поют», не выглядела натяжкой.

…Помню, была очередная экскурсия, а потом мы вышли на улицу Сахындон. Вдруг к нам, четырем советским журналистам, бросились дети. Им было лет по пять. Девочки с накрашенными губками и мальчики с цветами окружили каждого кольцом, что-то кричали, смеялись, держали за руки… Сначала я улыбалась, потом тихонько попыталась освободиться. Ничего не получилось. Я рванулась и — осталась на месте. Объятия были искренними и недетски крепкими, намертво. Стоящая неподалеку женщина что-то сказала громко, дети расступились, отхлынули, и мы прошли к своей машине.

И всю дорогу ехали молча…

Из истории

Первый Всемирный фестиваль молодежи и студентов прошел в 1947 году в Праге и длился почти 6 недель. На московском фестивале 1957 года 34 тысячи человек представляли 131 страну. Этот праздник в СССР имел огромный резонанс, вошел во многие художественные и документальные фильмы.

Фестивали принимали в разные годы Берлин, Варшава, Вена, Гавана, София, Хельсинки… XIII Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1989 года побил два рекорда: впервые прошел в Азии,

в Пхеньяне, и стал самым представительным — участвовали гости из 177 стран. 

За 70-летнюю историю фестивального движения это грандиозное мероприятие проводилось нерегулярно. Были изменения в эмблемах и девизах. Нынешний XIX ВФМС в России проходит под девизом «За мир, солидарность и социальную справедливость, мы боремся против империализма — уважая наше прошлое, мы строим наше будущее!».