Люди и время

Талисман

В птичью кормушку — деревянный кривоватый домик, подвешенный на ветке старой яблони, — прилетели синички

День начался с радости. Евгения Сергеевна очень любила синиц, веселых, энергичных, крепких. К тому же, по народной примете, синицы начинают жаться к человеческому жилью к холодам — значит, все-таки придет настоящая зима.

Евгения Николаевна так ждала снега к Новому году! Настоящего снега, волшебного, хлопьями. Он покроет черную жалкую землю, сиротливо торчащие желтые ветки пожухлых хризантем, бережно укутает розы и гортензии. Чтобы весной они проснулись, улыбнулись солнцу, выпустили нежные ростки.

В свой юбилейный, восьмидесятый год Евгения Николаевна стала неожиданно сентиментальной. Вернее, нежность и слезы умиления от всякой ерунды копились в ней уже давно, исподволь. Она смахивала невидимую соринку из глаза, когда видела играющих котят или первую бабочку-лимонницу. Сентиментальность, слезы и все такое прочее бывшая балерина Евгения Мещерякова всегда считала проявлением слабости и не уважала. А тут вдруг оказалась сама такой же, как раскисшее мороженое. Когда-то давно, еще до войны, на Тверской продавали такое мороженое.

Мороженщик выдавливал шарик пломбира в вафельный плен; на вафле можно было прочесть имя. Имя «Женя» попадалось редко, а вот «Оля» — имя старшей сест­ры — очень часто. Евгения хотела непременно «Женю», а «Олю» есть не хотела — бросала украдкой под деревянную скамейку.

Там шарик мороженого быстро становился квелым, мерзким на вид. «Раскислятина», — думала Женя.

Откуда вдруг это детское словечко — «раскислятина» — про­снулось, из каких закромов памяти выползло? Ах да, сегодня раскислятина она сама, Женя, Женечка, Енюша, как звала ее мама. Встретила Енюша синичек и раскисла. Умилилась.

«Семечек дайте вам насыплю, маленькие». Ох, как бы удивилась мама, генеральша Клавдия Константиновна, если бы увидела сейчас свою Енюшу. Мама-генеральша была «из бывших», дворянских кровей. Но в молодую советскую жизнь вписалась, да очень удачно! Что называется, вытащила счастливый билет. Вышла замуж по любви за бравого лейтенанта Кольку с сомнительной фамилией Рябоконь.

«Дворянские корни» были, конечно, против, но Колька сказал: «Двадцатый век на дворе! Нет больше предрассудков!» — и забрал Клаву к себе в коммунальный рай.

И все получилось! Жизнь была трудная, но очень радостная. Родилась краснощекая громкая Олька, потом, следом, худенькая Женька.

В тридцать пятом году. Тверской бульвар, мороженое, карусельки.

А Женьке однажды подфартило по-крупному. Вытащила из мешка елочную игрушку — балеринку. Чудо, чудо! Тоненькие фарфоровые ручки и ножки — гладкие, как мартовские сосульки. Настоящая юбочка из шелковой ткани и синие светящиеся глаза. Олька надулась, хотела отнять балеринку — на правах старшей. Но папа (Дед Мороз) не разрешил.

— У нас Женька будет балериной, а эта игрушка — ее талисманом.

Что такое талисман, Женька тогда не знала. Но про то, что будет балериной, поверила как-то сразу, легко и просто.

И она репетировала: сначала в большом коммунальном коридоре, потом в танцевальном зале, куда отвела ее Клавдия Константиновна.

После войны, которая запомнилась Евгении Николаевне как сплошная полярная ночь с заклеенными окнами, с воем сирен, холодом и постоянными слезами, — будто утро пришло. Яркое, лучистое. Был месяц май, цвела сирень, небо было синим, праздничным. Она играла во дворе под большой липой, скакала в классики. И вдруг словно в спину кто-то толкнул. Обернулась и увидела… Деда Мороза с медалями. Отец был совершенно седым, с белыми бровями, прихрамывал. Она бросилась к нему на руки, а слов-то и не было никаких. Как будто задохнулась Женька, хоть надо было кричать — чтобы мама скорее узна­ла, что папа вернулся, что война закончилась… Теперь Женька была совсем «балетная». Худенькая, высокая, и даже лепка лица у нее была изумительная. Какая бывает у знаменитых балерин: с прямым носом и чуть выступающим вперед подбородком, высокими скулами и большими глазами. Женька Рябоконь стала юной примой своей танцевальной школы легко и непринужденно, вот только фамилию, хоть и генеральскую, но не очень благозвучную, сменила на материну девичью. Стала Мещеряковой.

Евгения Мещерякова. Эжени, как называл ее на французский манер Эдуард Апексимов, будущий муж.

Впрочем, Эдуард появился ­позже.

Евгения Николаевна нахмурилась, отгоняя шумного и чуточку бестолкового Эдуарда. Ей хотелось вновь вернуться в послевоенные годы… Пожалуй, они были самыми счастливыми в их дружной семье. Все были вместе. Их дни были буквально пронизаны любовью. Казалось, все беды остались в прошлом — в военных страданиях, ожидании и слезах.

А теперь только радость бытия. Из Клавдии получилась отличная мать семейства, она готовила наваристые борщи и сама обшивала девочек. Ольга музицировала, Женя танцевала Белого лебедя. По вечерам вся семья собиралась вместе в своем новом большом доме — генералу Николаю Рябоконю правительство выделило отличную дачу в подмосковной Балашихе. Дом стоял среди корабельных сосен, и это был их особый мир, населенный смехом, играми на свежем воздухе, земляникой в укромном уголке участка, а зимой — заваленный белоснежным снегом.

Утром на этом ослепительном покрывале можно было обнаружить заячьи следы и живую белку, которая приходит в птичью кормушку. А кормушка висела всегда на том же месте, что и сейчас: на ветке яблони антоновки.

Летом обязательно всей семьей ездили на море, в Геленджик или Ялту.

Красавица Клавдия Константиновна очень любила море, а бравый генерал Николай Рябоконь любил ее. И еще ему нравилось ловить восхищенные взгляды, которыми на черноморском пляже провожали отдыхающие его жену, а потом и подросших дочерей. Но по-настоящему счастливы они были именно тут — в этом деревянном доме среди сосен. Когда-то он казался чудом архитектурной мысли, а сейчас по сравнению с трехэтажными коттеджами из желтоватого кирпича смотрелся жалким и маленьким. Но Евгения Николаевна не видела его изъянов. Для нее дом по-прежнему был оазисом счастья, ее малой родиной. Сегодня на эту родину прилетели синички. Значит, скоро придет Новый год, который она встретит одна.

Да, в старом балашихинском доме она уже давно жила одна. Как-то все ушли друг за другом. Сначала бравый генерал Николай Рябоконь. Однажды заснул в кресле под яблоней и не проснулся. Он ушел накануне девяностых, и не раз Евгения с Ольгой обсуждали, что, может, и хорошо: не дожил до «событий».

Ушел муж Эдуард. Не совсем, а только из жизни Евгении Николаевны: сбежал в еврейскую страну Израиль с молодой женой — кордебалетным гадким утенком. Сказал, это из-за того, что у них с Евгенией не было детей… Да, про детей она и сама жалела, тем более что известной балерины из нее не получилось. На Эдуарда она зла не держала, вот сейчас он звонил, предлагал поехать в эту дальнюю страну на лечение. Телефонный разговор он начинал всегда одинаково:

— Евгеша? А? Это знаешь кто? Это я, Эдичка! — и хохотал своей шутке.

— Умная у тебя голова, Эдичка, жалко, дураку досталась! — ворчливо говорила Евгения Николаевна.

Он все-таки остался родным, хотя и чужим, далеким. Евгения не хотела лечиться, от старости лекарств нет. Дай ему бог, Эдуарду и двум его сыновьям. Нет, не было в сердце обиды. Потом не стало Клавдии Константиновны.

До самых последних дней она оставалась красавицей, варила по 50 литров яблочного варенья, а потом вдруг взялась отрисовывать свое генеалогическое древо. Оказывается, род Мещеряковых происходил аж от самих Лопухиных. Тех самых, что блистали при дворе Анны Иоанновны. Но древо так и осталось незаконченным: Клавдия умерла. И Олька тоже. Олька… За рулем был ее сын Вовка. Единственная веточка, наследник славной семьи Рябоконь.

У Евгении Николаевны к этому Новому году уже не осталось никаких желаний. Она вспоминала, будто отматывала назад пленку, свои желания… Хотела, чтобы ничего не болело, — лет пять назад. Хотела, чтобы прижились новые яблони, — лет десять назад. Чтобы Эдик вернулся — лет тридцать назад… Лет сорок назад — чтобы Бог дал ребеночка. Лет пятьдесят назад — стать примой, самой яркой звездой Большого театра. Лет шестьдесят назад — хотела любви. И чтобы был мир во всем мире. О мире тогда мечтали все.

Лет семьдесят пять назад — чтобы попалось мороженое с именем «Женя». А попадались одни «Оли»… Евгения Николаевна устало опустилась на старинный деревянный стул.

Евгения Николаевна достала коробку с елочными игрушками. Среди стеклянного разноцветья выделялась старинная балеринка. Тоненькие ручки вскинуты вверх, на крошечном личике сияют кукольные глазки. Евгения Николаевна взяла ее осторожно, как драгоценность. Хотя почему «как». Балеринка и была самой настоящей драгоценностью…

В дверь постучали. Евгения Николаевна осторожно положила балеринку на стол и пошла посмотреть, кто пришел. Оказалось, это соседский мальчик, черноглазый, шустрый. Мишатка. Семья Мишатки жила в двухэтажном деревянном доме барачного типа. Удобства — на улице.

Ждали, говорят, сноса барака. У Мишатки отец крепко выпивал, мать работала на железной дороге и была похожа на краснолицую снежную бабу… Мишатка и две его младшие сестренки мать любили, несмотря на то что она могла и побить, и накричать. Любили и жалели… А соседскую старуху, живущую в отдельном доме, они не любили. Барыня. Растит розы, ходит еле-еле. Руки тонкие, как прутики. Рот всегда поджат.

Сейчас Мишатка забежал по делу. Пропал кот Васька, полосатый, серый. Может, он у старухи гостит? Кота у Евгении Николаевны не оказалось, но она так обрадовалась Мишатке, будто ждала его целый день. Пригласила к себе, стала поить чаем… Мишатка хотел отказаться, но прельстился шоколадными конфетами. Он пил чай, прихлебывал. Конфет бабка не считала, поэтому он напихал себе в карманы — для сестренок. Старуха рассказывала что-то непонятное, про мороженое, какую-то Ольку, какую-то белку… Мишатка сказал, что ему пора идти.

Уже темнеет. А кот где-то пропал, вот зараза.

Евгения Николаевна проводила мальчишку, закрыла за ним дверь. Очень кружилась голова. Ей вдруг показалось — к ней приходил в гости приятель, а сама она не старая Евгения Николаевна, а маленькая девочка Женечка, Енюша. Где-то в комнате мама, она ставит на стол вазочку с земляничным вареньем. Как пахнут ягоды! Разогретой на солнце сосновой хвоей. Хвоя! Что-то забыла… Ах да, балеринка, ее же надо повесить на елку, ведь это именно Енюше достался такой чудесный подарок из мешка Деда Мороза… Балеринки на столе не было.

Ее унес мальчишка… А она-то не смогла сохранить подарок! Конечно, балеринку все хотели себе, и Олька вот тоже хотела.

Евгения Николаевна не сердилась на Мишатку. Пусть оставит игрушку себе, пусть повесит на елку. Ей уже не нужно… Но маленькая девочка Енюшенька горько плакала. Это же мое, мое… Она подошла к окошку. Синие сумерки сгустились. Где-то из-за сосен выходил Дед Мороз с лицом генерала Николая Рябоконя. Он смеялся и махал рукой в красной рукавице. А с неба хлопьями сыпался самый настоящий, прекрасный и пушистый новогодний снег. Евгения Николаевна видела фигуру Деда Мороза смутно, любимые черты мешал разглядеть густой снег.

Потом рядом с Дедом Морозом оказалась еще одна фигурка — маленькая, детская. Кажется, это был Мишатка…

— С Новым годом, Женечка, — громко сказала сама себе Евгения Николаевна. И без сил опустилась в глубокое кресло.

Утром она проснулась. Комната была ярко освещена солн­цем. Его было так много, этого солнца, как когда-то давно. Вчерашней слабости и дрожи в ногах не ощущалось. Евгения Николаевна выпила крепкого чаю с лимоном и земляничным вареньем. И вышла на улицу. Здесь было снежное царство — сверкающий снег, синее небо, на ветках тоже белые шапочки. Розы и гортензии сладко спали, укутанные белой пышной периной. Возле кормушки просто птичий базар: синички, воробьи и даже два снегиря. Снегири — чудо! Как яблоки. Евгения Николаевна сунула руку в карман: так и есть, семечки. Ну-ка, подсыпать надо еще птичкам… Подошла к кормушке и ахнула. Кормушка-то новая! Деревянный домик, пахнущий свежей сосновой смолкой. Мишаткин

отец, верно, сделал. Он мастер, хоть и выпивоха. А в деревянном домике лежала балеринка, любимый талисман.

Ее лишь чуть-чуть занесло снегом. Евгения Николаевна бережно достала игрушку и поцеловала в фарфоровое личико. Громко и радостно чирикали птицы, начинался новый день и новый год.