Люди и время

Жизнь и смерть двух уродов

Этот рассказ прозвучал на телеканале ОНТ во время «Воскресной проповеди» протоиерея Федора Повного

Я люблю кладбища. Там есть о чем подумать. Идешь тихо, смотришь на могилы и понимаешь, что за этими одинаковыми камнями и крестами — судьбы. Разные, неповторимые. Радости, беды, надежды, разочарования, любовь, ненависть. Кем были эти люди? Как жили? Как умирали? Хорошо, плохо? О чем мечтали? Бог весть… Больше всего люблю сельские кладбища. И особенно весной. Рядом со смертью — рож­де­ние новой жизни. Пробуждается и поет природа, греет солн­це, щебечут птицы. И именно в этот миг чувствуешь, что смерти-то этой и нет. Просто открылась дверь, и ушел туда человек. Куда? И что будет теперь с ним? Знает только Господь.

В этом году в нашей деревне меня опять туда потянуло. У одной могилки сидела старушка. Кто у нее там — муж, сын? Посидела, перекрестилась и пошла куда-то. Рядом с другой очень деятельно копошились молодые мужчина с женщиной. Она рвала траву, он красил оградку. И о чем-то оживленно и совсем не по-кладбищенски болтали. Когда я шла обратно, они тоже уже собирались. Женщина напоследок протирала фотографию на памятнике. А ее спутник зачем-то тоже заботливо пристраивал на земле рюмку водки.

В тот день я случайно обратила внимание на одну могилу. Не потому, что она была заброшенной и неухоженной, таких там много. А потому, что покосившийся ржавый крест, воткнутый в землю, был явно самодельным, из каких-то двух труб. И всё — ни ограды, ни цветов. Только заросший, давно забытый холм. И даже на фоне других неприкаянных могил он выглядел особенно сиротливо. Как будто никогда и не был никому нужен.

Весь вечер этот грустный холм так и стоял у меня перед глазами. И, увидев соседку, старенькую тетю Машу, я спросила про него.

— Тот на отшибе, с трубами? Так это Сережка-урод, — ответила она. — Бедолага…

Она вздохнула и задумалась, что-то вспоминая…

Может, и лучше. Но Сережка жил. Выжил он, когда мать его Маринка, местная алкоголичка, сквозь пьяный угар осознав, что беременна, выпила какой-то абортивный отвар, который дала ей местная знахарка, и сама чуть не померла. Выжил он, и когда полусумасшедший от беспробудного пьянства отец его Степан зашвырнул в скулящего от голода сына топором и снес ему половину лица. Так Сережка в четыре года стал уродом. Маринка заголосила, хотя к сыну особых чувств не испытывала. Степан протрезвел, сам пошел в местную милицию, его посадили, в тюрьме он помер.

Маринка по мужу убивалась недолго, пока другой алкаш, Генка, не пришел к ней с бутылкой и со словами: «Щенок, пойди погуляй», — отвесил на ходу забинтованному Сережке пендаля. Маринка на это тупо заржала и плотоядно вытаращилась на водку… Выжил Сережка, когда неделями дома было нечего жрать, и он таскал еду с соседних огородов. Иногда, правда, бабка Петровна, тоже пьющая, но с перерывами, подкармливала его. Но это было нечасто и до очередного ее запоя. А потом она померла, и кормить пацана вообще стало некому. Выжил, когда с ним, уродом, грязным и оборванным, брезговали общаться даже подобные ему оборванцы — тоже дети пьющих родителей, которых тогда в деревне было больше половины. Только стал диким и злым.

Выжил, когда допивал за спящими прямо на грязном полу мамкой и Генкой «паленку», а потом блевал сутками и обещал себе, что у него всё будет по-другому. Выжил в двенадцать лет, когда обдолбанные парни из какой-то залетной компании полночи насиловали его в лесу, а потом, еле дышащего, оставили умирать. Но утром на него наткнулись грибники. Завели дело, извращенцев поймали, а Сережку еще больше стали сторониться, как прокаженного, а он сам стал еще нелюдимее. И даже тогда выжил, когда вешался из-за рыжей Ольки. Любил он ее, все знали. Но ни подойти, ни заговорить не решался. Потому что урод. Лишь злобно зыркал на нее глазами, как будто и любя, и ненавидя одновременно за свои муки, и ускорял шаг, чтобы пройти быстрее мимо. А потом Олька вышла замуж за местного красавца Ивана. Несколько дней деревня пила, пела и гуляла. А Сережка сидел у своего дома на лавочке и прислушивался. А потом пошел в сарай и повесился. Только оборвалась веревка, и его лишь чуть придушило. Как будто даже смерть брезговала им.

Пацаном в местной школе Сережка появлялся нечасто. И то, потому что пригрозили: «Не будешь учиться — помрешь в тюрьме, как папаша твой». Быть как ­отец он хотел меньше всего. А потом настали 1990-е, люди поехали в города, а кто остался — либо спился, либо сторчался, либо помер. Учиться в школе стало некому, и до сих пор стоит она, заброшенная и никому не нужная. Сережка к тому моменту со скрипом окончил восемь классов, просидев в некоторых по два года. Что он теперь делал? Пил, как и все. Только в одиночку. Хотя когда-то обещал себе, что не будет.

Ну и устроился на работу сторожем на еле еще дышащий районный завод. Его взяли с какой-то злорадной готовностью и шепотом за спиной: «Вот урод. Такой рожи любой вор испугается…» Он ВСЕГДА БЫЛ ОДИН.

Так прошло несколько лет. Померла мамка Маринка — за­мерз­ла спьяну в сугробе. Исчез Генка. Сережка не чувствовал, что остался один. Он всегда один и был. Так уныло и дошкандыбал бы он, наверное, по жизни до того своего могильного холмика. Но однажды поздней осенью напился он как всегда один, упал где-то по дороге домой и заснул, как когда-то мать, в снегу. И так же замерз бы там. Но проснулся от того, что кто-то лизал его уродливое лицо. Открыл он мутные глаза и увидел такую же страшную, как сам, одноглазую и одноухую собачью морду. Пес схватил его за ворот тулупа и потянул, мол, вставай, дурак, помрешь же. И Сережка встал. Шатаясь, дошел до своего дома, открыл дверь и впустил увязавшегося за ним пса.

Что это был за покалеченный пес и откуда он взялся, Серега не знал.

— Тебе пожрать, наверное, — пробормотал он. — А нет ничего. Ладно, полежи.

Парень кинул на холодный пол старое одеяло, оделся и вышел.

Читайте также:  Он написал Минск

— Тебе как всегда? — спросила его Нюрка-самогонщица, у которой он брал выпивку. И, не дожидаясь ответа, протянула мутную бутылку.

— Нет, мне это… Костей каких-то. Ну или просто чего-нибудь…

— Чего-чего?

— Я заплачу.

— И этот допился, — со знанием дела прошептала Нюрка вслед Сереге, когда он уходил с остатками супа, который она ему продала. Уродливый пес поел, а потом благодарно лизнул парню руку. Тот от неожиданности даже задохнулся и ошарашенно вытаращился на место, которого коснулся шершавый язык. До этого самое доброе, что он видел и слышал в жизни, были слова бабки Петровны: «Эх, горемычный, лучше бы ты помер». А потом медленно, робко и неумело положил эту руку на обезображенную кем-то голову пса. Так притулились друг к другу два одиноких уродливых и никому не нужных существа. И стало им теплее.

Нет, он и выпивку тоже брал, но уже не так часто. А потом стал что-то готовить. Ел сам и угощал Одноухого — так он назвал пса. И было им хорошо. Над ними посмеивались: «Надо же, два урода нашли друг друга». Но и замечать стали, что глаза у Сереги могут быть не только дикими и злыми, но и ласковыми, добрыми. Наверное, в эти минуты он думал о том, что и его теперь ждут и что он кому-то нужен. Со временем он сделал Одноухому во дворе будку, посадил на длинную цепь, и тот старательно охранял дом, облаивая всех, кто проходил мимо. Хотя охранять-то было незачем. Брать у Сереги было нечего, и все это знали.

А потом Одноухий пропал. Сорвался, наверное, с цепи и убежал. Многие тогда видели, как Серега подолгу стоял у забора и всматривался вдаль. Через несколько дней деревенские мужики принес­ли пса на одеяле с перебитыми ногами. Тот еле дышал, но был жив.

— Это Петька с компанией. Мы видели, — сказали они и положили Одноухого на землю. Петька был местный наркоман и просто дебил. Серега опустился на колени рядом с псом и обнял его. А тот слабо лизнул его в нос.

— Пойдем выпьем, что ли, — пробормотали мужики, как-то растерянно всхлипнув. И тихонько побрели. Сережка с трудом поднял Одноухого и понес в дом. Вечером к ним постучалась Нюрка:

— Я это… Вот сварила вам… Поешьте, что ли. Да убери ты свои деньги!

Пес выжил, но ходить уже больше не мог, только ползал. И однаж­ды Серега, взяв тяжелую палку, пошел туда, где чаще всего гулеванил Петька с компанией, покалечивший его единственного друга. Разное потом говорили. Кто-то — что Серега хотел просто попугать, кто-то — что так же пере­бить ноги, как это сделали с Одноухим. Но через два дня нашли его с ножом в спине.

Хватились бы, наверное, и поз­же, а может, и вообще не хватились бы, но выл пес на всю деревню, и заподозрили люди неладное. А Петьки после этого и след простыл. Собрались мужики, сколотили гроб, похоронили Серегу. Да что там похоронили. Закопали на местном кладбище за деревней — и всё. Дом заколотили.

А Одноухий? Одноухий опять пропал…

— Мы долго удивлялись тогда, куда это пес мог деться, он же не ходячий, — вспоминала старенькая тетя Маша, которая мне все это рассказывала. — А потом Нюрка-самогонщица вся в слезах прибежала с кладбища.

Ходила Нюрка на могилу к своей покойной матери. Проходя мимо места, где недавно похоронили Серегу-урода, замерла как громом пораженная. На могильном холмике, обняв покалеченными лапами землю, лежал Одноухий. Он был мертв… Тетя Маша украдкой вытерла слезы.

— Сколько лет прошло, а не могу спокойно вспоминать. Ты там была, видела, что это далеко. Как он дополз-то, бедный, как нашел?..»ЧТО МЫ, ХУЖЕ СОБАКИ?»

…В тот день у Серегиной могилы собрался народ. Нюрка, мужики, женщины, нестарая еще тетя Маша… Они стояли, смотрели на Одно­ухого и думали о чем-то своем.

— Сделайте Сереге крест какой, что ли, мужики, — сказала вдруг Нюрка. — Что мы, хуже собаки? С меня бутылка.

— Что мы, не люди? — ответил кто-то.

— А ведь мужик он был неплохой, зла никому не делал, — раздался другой голос.

— Отмучился, бедолага…

— Эх…

Так появился на том холмике наскоро сваренный крест из двух труб. А потом прошло время, много народу разъехалось, Серегин дом совсем развалился, могила заросла и все всё забыли.

…На следующий день я нарвала маленький букет — одуванчики, какие-то синие цветочки — и пошла на кладбище. Так же звенела природа, пели птицы, порхали бабочки, и казалось, что смерти нет.

«Почему Господь дал тебе всё это? — думала я. — Где ты сейчас? Как тебе там?»

И мне почему-то казалось, что всё у Сереги сейчас хорошо. Вот чувствовала я это, и всё.

А еще я думала о том, что будь в жизни у него чуть больше любви, всё было бы по-другому.

Да, любовь творит чудеса! А отсутствие ее убивает всё живое. И почему умел любить тот же уродливый пес Одноухий, а мы, люди, часто не умеем? Мы же не хуже собак…

Нектарий Эгинский:

«Достигайте любви. Просите каж­до­днев­но любви у Бога. Вместе с любовью приходит и все множество благ и добродетелей. Любите, чтобы быть и вам любимыми. Дайте Богу все ваше сердце, чтобы вам пребывать в любви. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин. 4:16).

Вы обязаны сохранять большую осторожность в ваших отношениях с другими и уважать друг друга как священные лики. Никогда не смотрите на тело или красоту его, но наблюдайте за душой. Будьте внимательны к чувству любви, потому что если сердце не теплится от чистой молитвы, любовь рис­кует быть плотской и неестественной, рискует помрачить ум и сжечь сердце. Необходимо еже­днев­но исследовать: может быть, любовь наша к другому не исходит от нашей связи со Хрис­том, не проистекает от всецельной нашей любви к Господу. Тот, кто внимателен и сохраняет в чистоте любовь, убережется от ловушек лукавого, который пытается постепенно превратить христианскую любовь в любовь вообще и любовь чувственную».