Эврика

Химия успеха

химия

Есть ли у отечественных исследователей шанс получить Нобелевскую премию? Справедливо ли требовать от них быстрой финансовой отдачи? Обо всем этом беседуем с одним из самых цитируемых ученых страны Михаилом Артемьевым, заведующим лабораторией нанохимии Научно-исследовательского института физико-химических проблем БГУ, доктором химических наук

— Нобелевская премия по химии в нынешнем году вручена двум американцам и ученому из Великобритании. Есть ли шансы у белорусов получить эту престижную награду?

михаил артемьев— В ближайшие лет 20, на мой взгляд, нет. И не потому, что белорусские ученые уступают по интеллекту американцам, англичанам или японцам. Когда наши соотечественники выезжают на Запад и получают необходимые ресурсы, то показывают великолепные результаты, становятся профессорами ведущих институтов мира. Для того чтобы наш исследователь оказался в числе нобелевских лауреатов, нужно примерно 10 млрд долларов и 15 лет работы серьезного научного коллектива. Такова мировая статистика. Не говоря о том, что вопрос о присуждении этой премии решает закрытый клуб.

— В Беларуси разделение науки на вузовскую и академическую условно или между ними есть заметная разница? Нужно ли в университетах заниматься исследованиями?

— Отчасти граница проводится искусственно. Лично я десятки лет сотрудничаю с коллегами из На­цио­наль­ной академии наук, между нами полное взаимопонимание. Категорически не согласен с тем, что в вузах надо только читать лекции. Во всем мире наука сконцентрирована в университетах. На профессорскую должность выбирают по совокупности научных и преподавательских достижений. Ученый должен сам преумножать знания, занимаясь исследованиями, и делиться ими с молодежью.

— От науки сегодня требуют быстрого результата. Всегда ли это оправданно?

— Разумеется, нет. В США 95 % научных результатов — публикации, которые не приносят государству дохода, но пополняют копилку знаний. Остальные 5 % (а это разработки и проекты) пре­вра­щают­ся в стартапы, причем на рынке выживают единицы. Эти единицы и дают миллиардные прибыли. Но на Западе выстроилась система, когда бизнесмены сами посещают научные конференции, слушают доклады и предлагают ученым коммерциализировать перспективные проекты. У нас госэкономика не заинтересована во вложении денег в науку, а бизнес не спешит инвестировать средства в эту сферу из-за высоких рисков. От белорусских исследователей требуют, чтобы они сами искали, как и куда внедрить свои достижения. Знаю считанные примеры, чтобы кому-то из коллег это удалось, да еще и принесло серьезную прибыль.

— То есть ученый и бизнесмен в одном лице — явление исключительное?

— Ученые не едят с золотых тарелок. Если мы хотим получить прибавку к зарплате, должны думать о прикладных проектах. Вся современная наука устроена и функционирует по правилам бизнеса. Я, например, четко просчитываю, на какой период хватит реактивов, к каким проектам и когда нужно приступать, для каких найти партнеров. Одна часть мозга обдумывает вопросы организации труда, а другая генерирует новые идеи. Но все-таки коммерциализацией научных проектов у нас, как на Западе, должны заниматься не исследователи, а бизнесмены, финансовые гении.

— Могут ли в перспективе ваши пионерские исследования нанокристаллов иметь прикладное значение?

— 90 % наших исследований фундаментальные. Но мы думаем, где и как их в будущем внедрить. Прежде всего наши люминесцентные нанокристаллы могут служить маркерами для диагностики различных заболеваний на очень ранней стадии. Первый патент на применение наночастиц в таком качестве появился в конце 1990-х годов. Но до сих пор на рынке ничего нет в виде реальных технологий. Наночастицы можно использовать и в терапии. Думаю, в ближайшие 20-30 лет исследования взаимодействия нано- и био­ло­ги­чес­ких объектов станут самыми интересными и важными в области нанонауки с практической точки зрения.

— Вы участвуете в совместных с зарубежными коллегами проектах?

Читайте также:  Темное прошлое «белого пятна» проясняется

— Конечно. Наша научная работа сугубо междисциплинарная. Для решения сложных задач обычно создают команду специалистов из разных стран, каждый выполняет свою часть. Я 20 лет сотрудничаю с физиками из Берлинского технического университета. Участвую в проекте с испанскими коллегами, у которых есть микроскоп стоимостью 4 млн долларов, необходимый, чтобы исследовать структуру наших наночастиц. На самом деле многое из достигнутого можно назвать чудом при наших скудных ресурсах. Творим на грани возможного!

— Правда ли, что в современной науке воровство чужих идей — нормальная практика?

— Наука — среда очень конкурентная. Представьте: белорусский ученый опубликовал статью в авторитетном англоязычном журнале. В Беларуси невозможно внедрить его разработки. А предприимчивый американец, заинтересовавшись прочитанным, находит инвестора и создает технологию. В этом случае автор идеи бессилен отстоять свои права.

— В свое время вы стажировались в Массачусетском технологическом институте. Что это вам дало?

— Америка научила работать в команде. Когда коллектив правильно подобран, в нем дружелюбная атмосфера и вместе с тем здоровая конкуренция, то решение интересной интеллектуальной задачи приносит колоссальное удовлетворение. Там абсолютное равноправие между профессором и студентами, аспирантами. Нигде не встречал отношений типа «я начальник — ты дурак». Любой студент может вступить в дискуссию с профессором по научным вопросам. В США всё мирового уровня — оборудование, организация труда, публикации, исследования. При этом у ученых в Штатах очень большая нагрузка, в этой среде сильная конкуренция. Надо постоянно доказывать, что твои идеи стоят того, чтобы в них вкладывали деньги.

— Вы наверняка могли остаться работать в США. Почему вернулись?

— Мое возвращение на родину действительно многих удивило. Я выезжал в Америку по обменной программе в 1991 году, через две недели после августовского путча. В группе были 80 молодых ученых из разных республик СССР. После стажировки вернулись всего 3, в том числе я. Почему? Мне кажется, за границей легко адаптируются люди, которые живут по принципу «дом — работа». А для меня крайне важны и дружеские отношения. С первого курса я занимался альпинизмом, и общение с товарищами по команде стало абсолютной необходимостью. За границей очень быстро начинает этого не хватать.

— Но вы понимаете тех коллег, которые уезжают навсегда?

— Разумеется. Ученый — патриот своего дела. Он не должен останавливаться на пути к цели и имеет полное право работать там, где для него созданы наиболее благоприятные условия.

— Какое качество считаете главным для ученого?

— Любознательность. Убежден: воспитать ее нельзя, она закладывается на уровне ДНК. Главная задача родителей и школы — не задавить ее в ребенке. Любознательные, пытливые люди составляют 20 % от общего числа. Но они-то и генерируют все новое и развивают цивилизацию.

— В чем счастье исследователя?

— В самореализации и творческом долголетии. Возможность по-настоящему результативно творить в зрелом возрасте — это счастье. Вижу это по своему отцу, которому 84 года, а он работает главным научным сотрудником Института прикладной физики НАН Беларуси и не жалуется на кризис идей.

Индекс Хирша — количественная характеристика продуктивности ученого, основанной на числе публикаций и количестве их цитирований. Предложен в 2005 году аргентино-американским физиком Хорхе Хиршем из Калифорнийского университета в Сан-Диего.

Михаил Артемьев самый цитируемый белорусский химик. У него индекс Хирша — 36. Лауреат Государственной премии Республики Беларусь в области науки и техники, премии Scopus Award Belarus 2013 — ее дают самым публикуемым и цитируемым авторам в категории «Известные ученые» за выдающийся вклад в развитие науки в области химии в сфере высшего образования Беларуси.