Еще 35 лет назад в белорусской деревне Белое, где родился и вырос космонавт Коваленок, и подумать не могли, что их увлекающийся звездами Вовка и сам станет звездой

Владимир Коваленок — дважды Герой Советского Союза, имеет орден «За заслуги перед Отечеством» III степени, орден «За военные заслуги», три ордена Ленина, орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени, медаль «За заслуги в освоении космоса», орден «За службу Родине» II степени и множество других наград.

С 1989 по 1992 год Владимир Васильевич был народным депутатом Беларуси. На протяжении десяти лет — с 1992-го по 2002-й — являлся начальником Военно-воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского. Кандидат военных наук, профессор, с 1991 года возглавляет Федерацию космонавтики России.

А он смог — всем нос утер. Переживший послевоенную разруху и голод, Володя как губка впитывал малейшую информацию о космических успехах СССР. А когда однажды вместе с одноклассниками увидел показанный учителем астрономии летящий по звездному небу спутник, уверенно сказал: полетят. «Что ты имеешь в виду?» — не понял тогда учитель. А Володя имел в виду, что советские астронавты все же прорвутся в космос. Как в воду глядел.

Увлечение астрономией Коваленка было настолько заметным для всех, что односельчане прозвали мальчика летчиком. А тот взял и удивил окружающих — после школы поступил… в Военно-медицинскую академию имени С.М. Кирова в Ленинграде. Связи между желанием парня покорить космос и врачевательством тогда никто не понял, а для Коваленка она существовала: Владимир отчего-то был уверен, что честь бороздить просторы Вселенной первым выпадет именно докторам. Будущего астронавта уже зачис­лили в вуз, когда выяснилось, что учиться ему выпало… на военно-морском отделении. Космос становился от Володи все дальше. А этого Коваленок допустить не мог. На вопрос, почему курсант отказывается надевать морскую форму, он честно признался: ошибся в выборе учебного заведения, прошу исключить меня из числа курсантов. Объяс­нять свое желание уйти из очень прес­тижного вуза Володе пришлось заместителю начальника академии генерал-майору медицинской службы Алексею Максименкову. Тот сначала отчитал юношу за безответственность в выборе учебного заведения, а затем выслушал доводы Коваленка и отпустил с миром, посоветовав перевести документы в Балашовское высшее военное авиационное училище летчиков.

Дальнейший путь к звездам растянулся на 14 лет. После окончания училища Коваленок служил в военно-транспортной авиа­ции сначала вторым пилотом на самолете Ан-24, затем командиром воздушного корабля. Через год его кандидатуру рассматривали на зачисление в отряд космонавтов, но временно оставили в резерве. Только спустя три года Коваленок попал в основной отряд, где прошел полный курс подготовки к полетам на космических кораблях типа «Союз» и орбитальных станциях «Салют». Через 11 лет после училища Владимир Васильевич занял место в составе дублирующего экипажа «Союза-18-2». Работая в Центре подготовки космонавтов, заочно окончил Военно-воздушную академию имени Ю.А. Гагарина. В итоге в 35 лет возглавил советский космический экипаж.

За три заоблачные командировки (в 1977, 1978, 1981-м) Владимиру Васильевичу удалось в невесомости вырастить кристаллы, провести ряд медико-биологических экспериментов, работать в интересах обороны. Ни секунды свободной! Даже выходной расписан по минутам: в этот день вел наблюдение за океаном и верхней атмосферой.

По-особому запомнилась Коваленку звездная одиссея в 1978 году: он впервые совершил выход в открытый космос. Находился там два часа пять минут. Во время работы в космической бездне испытал незабываемые эмоции. К тому же тот полет стал для астронавта самым продолжительным — почти 140 суток (всего в космосе он проработал 217 суток).

После полетов в космос Коваленок успешно окончил Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР и занимал ряд высоких должностей. Например, с 1989-го по 1992-й был народным депутатом Беларуси. Причем по-настоящему любимым народом. На встречи с депутатом-космонавтом всегда приходило много почитателей.

С 1991 года Владимир Васильевич возглавляет Федерацию космонавтики России. На вопрос, как простому сельскому мальчику стать звездой, Коваленок, основываясь на своем опыте, отвечает просто, даже в чем-то наивно: нужно всего лишь иметь огромное желание.

— Я выдвигаю такую путевку в жизнь: фантазируй! Фантазию превращай в мечту, мечту — в цель. А к цели надо локтями, зубами стремиться, тогда всего достигнешь. Это самое простое — надо захотеть. И не отступать!

У могучего Кищенко все было грандиозно: мозаичные панно на проспектах и площадях Минска, огромные гобелены, украшающие залы главных зданий нашей столицы, а потом и здания ООН в Нью-Йорке. Наконец, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса «Гобелен века», наделавший столько шума и стоивший художнику здоровья и жизни. Все у Кищенко было грандиозно. Потому что и сам он был грандиозен

Вдова художника Нина уверена: вся могучесть Александра — от Дона. Именно на высоких берегах этой реки в Богучарском районе Воронежской области и родился Кищенко. С детства он видел меловые горы и дикие каньоны, в которых во время войны прятались целые конные армии. Там же он, как час­то признавался Нине сам, особенно сильно чувствовал связь с космосом через бескрайнее небо, которое называл не иначе как Куполом. Наверное, Александр многим временами казался человеком не от мира сего. Наверное, таким он и был. Легко ломал каноны, небанально мыслил и творил, а в письмах к любимой Нине подписывался космическими рисунками — изображал себя среди планет. За эту необычность, которая в среде художников нередко идет рука об руку с гениальностью, к Кищенко тянулись знаковые личности его времени: Свиридов, Параджанов, Савицкий, Шолохов, Образцова… Портреты двух последних он писал с натуры. Елена Образцова и вовсе на две недели приехала в гости со всей семьей к Кищенко на Дон. А после того не раз приглашала Александра и Нину на свои концерты в Ленинград.

Параллельно преподавал в Белорусском театрально-художественном институте, а после увольнения оттуда все силы отдавал на создание грандиозных по размерам панно и гобеленов. Одно из этих произведений — «Гобелен века» — сильно подкосило здоровье Кищенко. Немудрено — махина 14х19 метров! 270 килограммов шерсти! Гигантский труд. Нина вспоминает, что мозг мужа не отдыхал даже ночью. Иногда сил уже не было, а Александр Михайлович все равно работал. Он знал, что жизнь быстро проходит, а потому торопился. В результате после пяти лет напряженного труда — потеря слуха, резкое ухудшение зрения. В последние годы, говорит вдова художника, он был, как Бетховен, — большой, могучий, но израненный. Повторял слова со­временников гениального композитора: «Экстравагантность этого гения дошла до предела: Бетховен теперь целиком созрел для помешательства». К тому же уже тогда Кищенко отдавал себе отчет: судьба его «Гобелена века» будет нелегкой. Как в воду глядел: вот уже не одно десятилетие он лежит свернутый в мастерской, на съедение моли. Изредка гобелен удается привозить в «БелЭкспо», чтобы развесить там и дать возможность просохнуть от сырос­ти. На суд же зрителей это произведение и вовсе выставлялось считанное количество раз — для столь грандиозного по своим размерам гобелена не находится необходимого места в имеющихся павильонах. Между тем рискующий утратить в нынешних условиях свой первоначальный облик «Гобелен века» сам Кищенко оценил минимум в 1 миллион долларов. Он считал, что столько — и никак не меньше — стоит вложенный в это произведение труд многих людей. Однако даже при большом желании и подвернувшейся возможности вдова художника не сможет продать ни этот гобелен, ни какое-либо другое творение покойного мужа. Перед смертью он просил сохранить все его наследие исключительно для музеев. А для Нины, которая по сей день остается верной хранительницей всего созданного Кищенко, слова Александра — закон.

Раньше он успешно иллюстрировал книги Брыля, Шамякина, Купалы, Коласа и Мележа в Минске, а сегодня искупает национальный грех в тихой деревушке

Из столицы в деревню Забродье, что стоит на отшибе от основной трассы в Вилейском районе, семья Цитовичей переехала 37 лет назад — в 1974-м. За два года до этого Борис Борисович стал знаменитостью всесоюзного масштаба — лауреатом всесоюзной премии за рисунки к книге Ивана Мележа «Люди на болоте». Цитович и сейчас знаменитость, но по большей части местного масштаба. Один из первых, о ком узнают приезжающие, — нынешний научный сотрудник Вилейского краеведческого музея и художник-постановщик образцового христианского детского театра «Ялинка». Имя Цитовича уже не первый год украшает местный путеводитель. В нем о художнике написано следующее: «В Вилейке можно посетить неоготический Крестовоздвиженский костел, Свято-Мариинскую церковь, Свято-Тихоновскую церковь. Росписи в Свято-Тихоновской церкви были созданы известным художником Борисом Цитовичем, проживающим в деревне Забродье».

Но среди местных признанный мастер графики известен другим: преданностью делу, которое объединяет его, жену Валентину — режиссера, а также сына Данилу — скульптора. Вся семья Цитовичей, не жалея сил и времени, возрождает на Вилейщине память о Первой мировой войне.

Не переехали бы Цитовичи в Забродье, не появилась бы здесь часовня-памятник святых благоверных князей Бориса и Глеба. Ее Борис Борисович построил на свои деньги — по решению семейного совета потратил на этот храм всю полученную в 2004 году президентскую премию «За духовное возрождение». Нынче в часовне — единственный в Беларуси музей Первой мировой войны, которым Цитовичи очень гордятся.

О том, что возле Забродья в лесу во время той войны размещался лазарет пехотной дивизии русских войск, Борис Борисович узнал не сразу после переезда из столицы и совершенно случайно. В 1916 году в ходе Нарочанской операции было убито и ранено больше тысячи русских офицеров и около 77,5 тысячи солдат. Все они похоронены в братских могилах на Мядельщине и Вилейщине. На эти могильные холмики Цитович и наткнулся однажды в лесу. Поделился открытием с односельчанами. И был ошарашен ответом: мол, знаем, что там кладбище было, по­строили на месте лазарета, колючей проволокой обтянули, но ее местные на гвозди посекли, уж больно прочной оказалась.

Художник стал собирать по крупицам факты о здешних событиях начала прошлого века. Сделал памятный четырехтонный бетонный белый крест с изображением Спаса Нерукотворного в несколько метров высотой. Начал искать помощников среди колхозных мужиков, чтобы помогли установить в его деревне Русское село. Но те не согласились. Аргумент: а вдруг затея местным властям не по нраву придется — коня не дадут, сот­ки сократят…

Борис Борисович справился с помощью знакомых. Тот самый бетонный крест поставили у дороги на Сморгонь, недалеко от которой во время строительст­ва карьера разорили кладбище Первой мировой войны. Человеческие останки вместе с гравием вывезли машинами. И только несколько лет назад здесь перезахоронили останки 64 солдат, найденные близ деревень Принта и Новосады, — тамошние жители не захотели ухаживать за могилами.

— Так и получается, что солдаты — родители героев Второй мировой войны, оказываются забыты, — говорит Борис Цитович. — Я считаю это общенациональным грехом. Ведь получается, мы своих предков вычеркнули из исторических списков. И это при том, что со времен Первой мировой даже 100 лет не прошло.

* Борис Цитович — лауреат специальной премии Президента Беларуси в области изобразительного искусства (2003 год), член Союза художников Беларуси и Союза художников СССР. Автор иллюстраций к книгам Купалы, Коласа, Цётки, Мележа, Бровки, Брыля, других белорусских классиков, в 1972 году стал лауреатом всесоюзной премии за рисунки к книге Ивана Мележа «Люди на болоте». Его работы хранятся в Национальном художественном музее, в художественных галереях Беларуси и Москвы, частных коллекциях Германии, Польши, Литвы, США и других стран.

* Близко знакомый с Борисом Цитовичем фотограф Евгений Коктыш говорит о нем как об исключительно теплом, мудром и улыбчивом человеке.

 Титулов «Мисс Белоруссия», «Мисс фото СССР», «Миссис Россия — 2002», ролей в кино, солирования в легендарном ансамбле «Верасы» и выступления на «Евровидении» у Анжелики Агурбаш могло бы и не получиться, не будь она авантюристкой. В хорошем смысле слова

Родители говорят, маленькая Анжелика петь начала раньше, чем ходить. В шесть лет постоянно представляла себя на сцене. В школе занималась в театральной студии и брала уроки музыки. Словно знала будущая солистка «Верасов», что в 16 лет совершенно случайно начнется ее восхождение на творческий Олимп. Первой ступенькой для Лики стали съемки в фильме Александра Ефремова «Экзамен для директора». Однажды на улице к миловидной 9-класснице с предложением поучаствовать в массовке обратилась ассистент режиссера. Авантюристка Лика согласилась. Совсем скоро она была утверждена в Москве на главную роль в «Экзамене для директора». После тех съемок девушка всерьез задумалась о карьере актрисы. Забросила школу, начала готовиться к поступлению в московские ГИТИС и Школу-студию МХАТ. Надо сказать, к традиционному прочтению монолога на вступительных турах в оба училища Анжелика подошла весьма нетрадиционно. Учить ничего не стал. Взяла и сочинила монолог некой Варвары, приписав авторство малоизвестному драматургу. Видать, историю его создания абитуриентка рассказала правдоподобно — ни один из театральных светил не усомнился в подлинности текста. Анжелику в оба училища приняли. Но в Москву она так и не переехала. Говорит, семейные обстоятельства…

В Минске Лика, прошедшая в ГИТИС и Театр-студию МХАТ, без проблем поступила на актерский факультет Белорусского театрально-художественного института (ныне Белорусская государственная академия искусств). Сдала первую сессию и… ушла в академический отпуск. Преподаватели уговаривали остаться, подсказывали, что теперешний уход означает крест на будущей карьере — у актрисы каждый год на счету. Но нужно знать Анжелику: ее решение — кремень. В тот академический отпуск у Лики родилась дочка Даша.

Уже через месяц у молодой мамы появляется уникальная возможность участвовать в первом белорусском конкурсе красоты. Узнает о нем случайно: в день, когда претендентки на звание «Мисс» должны были на отборочном туре предстать перед жюри, Лика пришла в вуз оформлять пособие на ребенка. Совсем скоро ее признали первой красавицей страны и стали возить по городу в открытой машине, украшенной цветами. А после двухдневных торжеств роскошное платье отправили обратно в Дом мод, а королева красоты поехала домой на троллейбусе, увозя с собой оклеенную блестками и мишурой картонную корону…

Анжелика вернулась в институт, тогда же стала сниматься в комедийном сериале с Альтовым и Задорновым. С этими сатириками ходила на творческие вечера, что неизменно сопровождали показ картины. На одной из встреч Лика взяла в руки гитару и спела два романса, а затем и несколько своих песен. Режиссер сериала, услышав ее голос, привел красавицу в зал художественного руководителя ансамбля «Верасы». Совсем скоро 20-летняя Ялинская стала его солисткой. После этого гастрольный график ансамбля заметно стал более плотным. На третьем курсе Лика понимает, что совмещать учебу и концерты становится невозможным. Выбор делает в пользу «Верасов». Там солирует пять лет. Пресса восторженно пишет о возрождении былой славы ансамбля.

В 1990 году Анжелику приглашают принять участие в конкурсе «Мисс фото СССР». Она и там становится лучшей, в результате отправляется в Италию вместе с делегацией. Поездка в Рим заканчивается скандалом. Итальянский журнал «Республика» предлагает Анжелике сняться обнаженной в компании карабинеров и получает отказ. В ответ на вопросы, почему, чего ты вообще хочешь, Анжелика требует билет домой. Возвращается в Беларусь и снова выступает в «Верасах». Хотя уже вовсю подумывает о сольной карьере.

— Большинство окружающих тогда скептически отнеслись к моему решению, — признается Анжелика.

Ожидания скептиков не оправдались. Лика Ялинская — известная в Беларуси певица. Примерно за пять лет она становится не только артисткой, но и главой «Арт-клуба «Лика», в который входят известные белорусские художники, композиторы, певцы и актеры. Затем открывает школу красоты, руководит конкурсом «Национальная модель Белоруссии». А после всего этого вдруг решает… выпустить прощальную пластинку под именем Лики Ялинской. Причина радостная — певица собралась замуж. Супругом должен был стать и стал успешный бизнесмен Николай Агурбаш. За ним Лика уехала в Москву. Уже там в 2002 году певица снова стала признанной красоткой — получила корону «Мисс Россия». А через два года родила Николаю сына Анастаса. И не будь Лика Ликой, если бы уже через год, в 2005-м, не попыталась покорить «Евровидение». Выступала от Беларуси. В финал не прошла. Говорит, что не расстроилась, поскольку знает: победитель становится известен организаторам заранее. Более того, уверяет Агурбаш, сами организаторы лучшего певца Европы и выбирают. Голосование здесь ни при чем.

В апреле 2006-го Анжелике присуждают звание заслуженной артистки Республики Беларусь. А в следующем, 2007-м, песня «Я буду жить для тебя» получила престижную российскую премию «Золотой граммофон». Путь Лики к музыкальному Олимпу продолжается.

За дипломную работу его чуть не оставили доучиваться в институте. Теперь это полотно находится в Национальном художественном музее Беларуси

— Но попало оно туда почти контрабандой, — рассказывает народный художник Беларуси Леонид Щемелев. — Картина «Свадьба» была написана в 1959 году. От полного разгрома во время дипломной защиты ее спас один очень влиятельный человек, благодаря чему я и получил документ об окончании вуза. Но такой сложный выпуск дался мне нелегко. Переживания были так сильны, что я надолго забыл о произведении, в которое вложил все силы и мастерство. Однажды через несколько лет попал в гости к художнику в театр юного зрителя. Мы выпили немного вина, и тут среди всякого хлама и мусора я случайно заметил кусочек знакомой рамы. Подошел, достал работу. Это оказалась моя «Свадьба». Видимо, от неожиданности быстро созрело решение: надо советоваться по поводу этой картины с директором художественного музея Еленой Аладовой. Она выслушала мою историю и сказала: неси сюда…

Так более чем четырехметровое полотно оказалось в ведущем храме искусства страны.

Сегодня там хранятся многие работы Леонида Щемелева. А его выставки до сих пор проходят в разных странах. Около десяти приобретенных частным коллекционером картин можно видеть сейчас в небольшом городке под Парижем. О родной земле рассказывают в красках и другие циклы и серии художника. Недавно некоторые из них демонстрировались в Санкт-Петербурге.

— Я не все свои работы продаю, — признается Леонид Дмитриевич. — Хотя некоторые полотна пытаются приобрести даже очень влиятельные люди. У меня бывали депутаты российской Госдумы, министры культуры разных стран, известные политики. Самое дорогое сердцу храню для Беларуси.

Своеобразные выставки живописец постоянно проводит для себя в своей мастерской. Экспозиция меняется в зависимости от настроения, погоды, времени года. Сейчас из загашников извлечены девушка на качелях, написанная с высоты панорама Жировичей и морской пейзаж с круглым столиком, букетом цветов и одиноким бокалом вина.

Палитра художника никогда не засыхает. Основную часть дня он проводит у мольберта. Руки уже даже не отмываются от краски. В день нашей встречи они были зеленоватыми.

— Готовлю новый проект, — говорит Леонид Дмитриевич. — Но представить его планирую лишь через два года, к своему 90-летию. Здоровье пока работать позволяет. Вот и ловлю каждый солнечный миг. Хочется показать людям необыкновенную красоту нашего мира. А они, поверьте, умеют ценить и понимают жизнь. Я много путешествовал. Не был разве что на Сахалине. И всюду встречал очень любопытных, мудрых собеседников. Для них и хочется писать. Жаль лишь, что некоторые коллеги порой забывают, для чего и для кого творят.

Мастер часто вспоминает начало творческого пути. После суровых фронтовых будней он не обращал внимания на недоедание, нехватку одежды и холод. Жадно учился, старался впитывать каждое слово старших. Пропадал на спектаклях оперного театра, под крышей которого в послевоенные годы размещалось художественное училище.

— Для меня это было величайшее счастье, — признается художник. — В то время все тянулись к искусству. Чуть позже, в середине 1950-х, наш педагог Виталий Цвирко на две недели повез студентов в Москву. Ту поездку помню до сих пор. Тогда довелось побывать и на выставке шедевров Дрезденской галереи. Полотна старых мастеров были спасены советскими войсками, отреставрированы в СССР и в 1955 году возвращены в Германию.

* Зима для Леонида Щемелева — самый любимый период. Его живопись тоже пронизана сияющими цветами: синим, голубым, красным, оранжевым, желтым. Он уверен, что жениться надо только в снежную пору, и во второй раз так и сделал. Жена Светлана Николаевна стала для него не только музой, но и главным другом, единомышленником.

* Народный художник Беларуси Леонид Щемелев родился 5 февраля 1923 года в Витебске. В 1941-м вслед за отцом ушел на фронт. Высокому искусству лауреат премии Союзного государства в области литературы и искусства служит почти 65 лет. В 2003 году почетный гражданин Минска передал в дар городу 60 лучших произведений. Недавно они в очередной раз демонстрировались в Городской художественной галерее произведений Леонида Щемелева. Сейчас часть работ уехала в Гомельскую картинную галерею Гавриила Ващенко. С творчеством Щемелева знакомы в более чем 30 странах Старого и Нового Света, Африки, Азии. Среди них США, Канада, Мексика, Алжир, Япония.

 «Когда я прихожу куда-нибудь одна — будь то рынок или театр, — меня первым делом спрашивают, где Сашка», — говорит солистка легендарного ансамбля «Верасы» Ядвига Поплавская. Александр Тиханович кивает головой и признается: когда он где-либо появляется без жены, слышит аналогичный вопрос. «Просто мы настоящие половинки друг друга, окружающие именно так нас и воспринимают», — объясняет певец и, кажется, не ошибается

Александр добивался Ядвиги долго. Говорит, она к себе никого не подпускала, думала только о музыке. Он испробовал все уловки, которыми привык завоевывать внимание женщин, но на Ядю ничего не действовало. Когда Александр уже отчаялся, на помощь пришли случай и молва.

— Мы ехали в автобусе с гастролей. Девчата — на передних сиденьях, ребята — сзади. Вижу, место рядом с Ядей освободилось. Я мигом туда пересел. Когда Ядя начала засыпать и уткнулась головой в мое плечо, осторожно ее обнял. Так и ехали. Начались шушуканья: мол, у Поплавской роман с Тихановичем. Ядя промолчала, хотя могла все отрицать, и я увидел в этом знак ее симпатии ко мне, — вспоминает Александр.

Чтобы быть ближе к Поплавской, Тихановичу пришлось совершить несколько подвигов. Прежде всего — отказаться от очень выгодного предложения. Надо сказать, до «Верасов» Александр был в Минске звездой, поскольку под гитару пел на танцплощадках. Красивого и талантливого парня Виктор Вуячич пригласил на работу в ансамбль «Тоника». Он в те времена гремел в Союзе. Но Саша от предложения отказался. Аргументировал: «Хочу попасть в «Верасы». В ответ покрутили пальцем у виска. Про «Верасы» тогда мало кто слышал.

Два других условия, которые позже выдвинула Ядвига, узнав, что Александр хочет серьезных отношений, были такими: поступить в консерваторию и перестать нецензурно выражаться. Оба Тиханович выполнил.

Свадьбу Саша и Ядя сыграли в 1976 году. А через четыре года к «Верасам» вместе с хитом «Малиновка» пришла всенародная слава. К слову, эта песня впервые появилась на пластинке только потому, что по хронометражу записи на ней оставались свободными две минуты тридцать секунд. Аранжировку и проигрыш, где словно птичка поет, придумали на ходу.

— Отнесли пластинку на радио и ТВ, а сами отправились на гаст­роли по Северу, — рассказывает Александр. — В Мурманске от зрителей начали получать странные записки: «Спойте, пожалуйста, песню со свистком». Никак не могли понять, о чем речь. А через несколько дней в гостинице смотрел программу «Утренняя почта». Появилось мое лицо во весь экран, а за кадром — «Малиновка» с тем самым проигрышем, похожим на свист птички. Тогда я понял, о какой песне была речь в записках. В тот же день исполнили ее на концерте четыре раза. А вечером в гостиничном ресторане услышал, как ее играли раз пятьдесят, наверное. Пошли с Ядей к тамошним музыкантам, а они: «Спасибо за песню! Столько денег заработали!»

После «Малиновки» группа выдавала один хит за другим: «Я у бабушки живу», «Завируха», «Любви прощальный бал»… Ансамбль стал сверхпопулярным. Поэтому, когда в СССР приехал популярный  тогда Дин Рид, не возникло вопроса, с кем из советских артистов он будет петь. Конечно же с «Верасами»!

— Я встречал Дина на «Чайке», — вспоминает Тиханович. — До машины нужно было пройти всего метров десять, но как долго мы шли! Не проходило и пары секунд, чтобы к Риду не подбегали поклонники и не просили автограф. Тогда же я впервые увидел, что вся «Чайка» в помаде — женщины целовали машину, на которой ехал Дин.

На пике популярности «Верасов» Тиханович и Поплавская ушли из группы. «Нас ушли…» — уточняет Ядвига и добавляет, что не хочет вдаваться в подробности. А через некоторое время после окончания работы в «Верасах» у Саши начались проблемы с алкоголем.

— Я был на краю пропасти, но Бог спас, — говорит Тиханович. — У нас дома на стене висел церковный календарь с батюшкой Серафимом Саровским. Я встал на колени, заплакал и по­просил: «Господи, либо забери меня к себе, либо помоги. Я сам не могу справиться». Моментально что-то изменилось. С каждым днем я стал возвращаться к жизни. Перестал пить, курить. Хожу в храм.

Сейчас дуэт Поплавская — Тиханович много гастролирует. На сцене они, как и в жизни, почти всегда вместе.

Он никогда не писал парадных полотен, хотя во времена СССР ему не однажды намекали, что хорошо бы это делать. Но таков уж художник Георгий Поплавский — в своих работах отражает только реальность, в какой бы точке мира ни удалось ее подсмотреть

Георгий Поплавский — действительный член Национальной академии наук и Российской академии художеств. Лауреат многочисленных международных премий, ученик Цвирко и Мазалева. Георгий Поплавский пишет живописные композиционные работы, портреты и натюрморты. Особое место в его творчестве занимает акварельный пейзаж, станковая и книжная графика. Ему принадлежат иллюстрации к книгам Якуба Коласа, Янки Купалы, Василя Быкова, Алеся Адамовича. Произведения Георгия Поплавского находятся в Национальном художественном музее Беларуси, фондах Белорусского союза художников, Государственной Третьяковской галерее, а также в музеях США, Швейцарии и Индонезии.

— Больше месяца в Минске находиться не могу — чувствую, что пора куда-нибудь уезжать, — признается отпраздновавший в этом году 80-летие Георгий Георгиевич. — Хорошо, что скоро мы с группой художников, среди которых кроме меня еще два российских академика, поедем под эгидой ООН в Таиланд. Мы уже не один год посещаем страны ОСЕАН — помогаем таким образом поддерживать дипломатические отношения между ними и Россией. В 2002 году были на Кубе, собирались написать портрет Фиделя Кастро и подарить ему в знак дружбы. Но он не захотел принять нашу группу — Фидель тогда был очень обижен на Россию. В итоге его брат Рауль взял нас под покровительство. Правда, и свой портрет писать не разрешил. Зато Мегавати Сукарнопутри, первая женщина-президент Индонезии и дочь Ахмеда Сукарно, который также был главой этой страны, хорошо восприняла нашу идею. Тогда мы с группой художников приехали в Индонезию в год, когда празд­новали 50-летие дружбы Ахмеда Сукарно и Хрущева. Портрет Мегавати начинал писать я, продолжал академик Переяславец, а заканчивал художник Соковнин — ему в России портреты заказывали Ельцин, Путин и Медведев. Мы с Переяславцем рисовали госпожу президента такой, какой она была на самом деле, а Соковнин, человек, понимающий в придворных предпочтениях, на полотне подчеркнул Мегавати губы, глаза, что-то подправил, в общем, «клюкву» сделал.

Словом «клюква» Поплавский обозначает салонную картину — на ней только отголоски реальности. В основном же — много «красивости». Так любили во времена СССР рисовать «лакировщики». Георгий Георгиевич, который был из поколения, пришедшего им на смену, любителей рисовать красиво критиковал. У него на искусство свой взгляд.

— «Лакировщики» комбайнера изображали с венком на голове, в чистом комбинезоне, начищенных до блеска сапогах. Такого в реальности быть не могло в принципе! А мы, когда начали ездить на стройки, привозили такие полотна, что получали потом по шапке от ЦК за искажение образа советского труженика, — вспоминает художник. — Он у нас получался замасленный, грубоватый. Нам хотелось и руки побольше нарисовать, и сапоги кирзовые четче выделить, и лицо обветрить, чтобы придать рабочему мужественности.

Но в те времена реальность, особенно неприглядная, в работах художников не приветствовалась. За нее некоторые картины Поплавского снимали с выставок. Некоторые — критиковали.

— В тот год, когда ездил на целину в Казахстан, там был неурожай. Я нарисовал то, что видел: бензовозы, которые ехали по дороге среди этих пустых степных полей, похожих на Сахару. Сотрудники ЦК сделали замечание: «А где хлеб? Почему ты его не нарисовал?» А с другой моей картиной, «Браславские колхозницы», 20 лет не могли успокоиться. Говорили: «Все хорошо в вашей работе, но почему колхозницы босые? Эта выставка посвящена 100-летию со дня рождения Ленина, а на вашей картине не видно роста благосостояния!» Эту картину хотели с выставки снять. Самой Фурцевой написали, что директивные органы протестуют против картины Поплавского. Но министр культуры СССР, увидев «Браславских колхозниц», решила: работу Поплавского можно выставлять. И точка. Тогда эти самые директивные органы ко мне обратились: пиши как автор заявление, мол, передумал, не хочу эту картину выставлять. Но я не написал.

Георгий Георгиевич в искусстве всегда находился на грани. Партийные бонзы про него не раз говорили: «Хороший художник, но вот чем он занимается…»

— Я просто жил, как жил, и работал так, как считал нужным, — говорит Поплавский. — Не был диссидентом, но и придворным художником тоже. Я просто человек, увлеченный творчеством.

Практически весь XX век — эпоху, богатую на события, — он отражал в гипсе, мраморе и бронзе летопись страны, имя которой СССР

Скульптор Заир Азгур — личность в прямом смысле слова легендарная: о его жизни в культурной среде ходит множество то ли баек, то ли реальных историй — сразу и не разберешь. Например, одна из самых известных былей-небылиц касается студенческих лет. Говорят, Азгур так рьяно хотел продемонст­рировать свою атеистическую сущность, что якобы притащил в мастерскую училища гроб, который набил стружками, и спал в нем назло Богу. Тот же в свою очередь, кажется, прощал Заиру эти шалости и подбрасывал одну за другой счастливые встречи с выдающимися людьми. Первая из них — с Марком Шагалом, у которого будущий известный скульптор в Витебском художественно-практическом институте учился живописи. Вторая — с заменившим Шагала в вузе Михаилом Керзиным, окончившим скульптурный факультет Петербургской академии художеств да еще успел и за границей постажироваться.

Конечно, и сам Азгур делал очень многое, чтобы стать тем, кем стал. Чего стоит хотя бы его готовность еще в студенчестве искать талантливого педагога по всему миру. Учась в Ленинграде, Заир собирался продолжить совершенст­вовать мастерство в Киеве, а потом вдруг загорелся перебраться в Тифлис — там преподавал знаменитый Николадзе, ученик самого Родена! В итоге же скульптор принял совершенно неожиданное после таких планов решение: ехать в Минск. Именно здесь он стал тем самым зеркалом эпохи СССР — скульптором, умевшим удивительным образом отразить в глине живые черты известных людей. Как Азгуру это удавалось?

— Для него принципиально важно было делать все совершенным. Он по три раза снимал формы, — рассказывает ученик мастера Владимир Жбанов. — Если что-то не нравилось, перелепливал и снова снимал формы. Их уже доводил до совершенства наждачной бумагой. После начинался процесс литья, во время и после которого у Азгура тоже все должно было быть идеальным. Он работал, как ювелир.

Итог этой ювелирной работы оценили многие — со временем Азгур стал главным скульптором вождей и культурной элиты. Заир Исаакович запросто мог себе позволить прийти в гости к Купале, поставить в зале станок, размочить в тазике глину и лепить так долго, как это было нужно, живое, меняющееся лицо белорусского классика. Говорят, что и Сталина Азгур лепил с натуры. Мол, эскиз очередной скульптуры «отца народов» послали на согласование в Кремль. Но один из помощников вождя, посмотрев на работу, написал резолюцию: «Слишком тронно». Однако каким-то образом эскиз случайно увидел сам Сталин. Работа ему понравилась. Притом настолько, что через некоторое время Азгуру передали просьбу вождя — сделать еще одну скульптуру. Для этого мастера пригласили в Москву на одно из заседаний, которое вел Иосиф Виссарионович. Охрана разрешила скульптору пронести в зал инструменты, пластилин, сесть в углу зала и лепить.

Есть и еще одна легенда о Сталине и Азгуре. Касается она создания известного коренным минчанам памятника «отцу народов» на площади имени Сталина, нынешней Октябрьской. Сразу после Великой Отечественной войны между советскими скульп­торами проводился жесткий закрытый конкурс на эскиз изваяния Сталина. Заир Азгур был в их числе. Его эскиз не понравился вождю из-за мелочи — монументальный Иосиф Виссарионович был в фуражке. Согласно легенде, Сталин сделал скульптору замечание: негоже памятнику стоять с покрытой головой перед народом, который одержал победу в такой войне. Тем не менее именно азгуровский эскиз Сталин впоследствии утвердил — другой, без головного убора. Таким монумент вождя и стоял на площади своего имени. Нынешняя судьба этого памятника неизвестна. Он пропал. Бесследно.

В глубокой старости Азгур, который из-за возраста уже не работал, все равно часто приходил в свою мастерскую. Народный художник СССР часами мог смотреть в зеркало прошедшей эпохи великой Страны Советов, которую мы все потеряли.

Он был человеком взрывным, прямолинейным, искренним. Невероятно активным и талантливым. И больше всего не любил трепачей

— С Аникейчиком мы дружили много лет. Он приехал в Минск в 1953 году, поступил на кафедру скульптуры Белорусского государственного театрально-художественного института. Учился у Андрея Бембеля, Алексея Глебова — великих мастеров! Так получилось, что творческая и общественная жизнь все время шла у меня с Аникейчиком вместе. Поэтому я даже не могу вам сказать, в какой момент с ним подружились, — вспоминает народный художник Беларуси Георгий Поплавский. — Помню, каждый раз, как мы приезжали в Москву, девушки на него вешались! Он же был красавец мужик, взгляд цепкий, пронзительный. Трепачей не любил страшно. Считал, что художник не должен быть демагогом.

Аникейчика очень уважала министр культуры Советского Союза Екатерина Фурцева. В кулуарах ее называли не иначе как Екатерина III за решительность и крутой нрав. В 1972 году она включила скульптора в состав советской делегации, отправившейся на Кубу для участия в торжествах по случаю 50-летия со дня образования СССР. В том же году Анатолий Александрович стал народным художником БССР, самым молодым среди белорусских мастеров изобразительного искусства. По словам Поплавского, имел место такой случай:

— Вскоре после возвращения с Кубы Фурцева позвонила в Минкульт БССР и то ли в шутку, то ли всерьез спросила, как там поживает ее друг, народный художник Беларуси Аникейчик. Ей ответили, что пока он еще не народный, однако его кандидатуру собираются выдвигать на звание заслуженного.

«Что значит заслуженного? — спросила Фурцева. — Он народный!» А так как к тому времени в Минске уже установили памятник Янке Купале, к созданию которого приложил руку Аникейчик, то ему, вопреки всем бюрократическим ритуалам, сразу дали звание народного художника БССР. Пожалуй, это единственный подобный случай в истории всего советского искусства.

На счету Аникейчика и участие в создании первой в Минске скульп­турной обнаженки. Поговаривают, что композиция «Купалинки» в Купаловском сквере (девушки, пускающие венки в воду), изначально задумывалась несколько иной. Обнаженные дамы должны были иметь куда более округлые женст­венные формы. Однако в СССР, как известно, секса не было. И эротики тоже. А тут — парковая скульптура. Да еще состоящая из двух голых девиц… Потому после прохождения различных комиссий, визитов представителей Министерства культуры, горкома партии, членов совета профсоюзов и ветеранских организаций барышни (отлитые затем в бронзе) значительно потеряли в весе и формах. И стали такими, какими их видят минчане сегодня.

— Когда Аникейчик умер, это стало шоком для всех, — рассказывает Поплавский. — Он был очень вспыльчивый, и во время одного из эмоциональных всплесков у него прихватило сердце. А в доме не оказалось ни одной таблетки нитроглицерина — Толя не любил лечиться. Когда приехала скорая, было уже поздно…

На память о друге в мастерской Георгия Георгиевича до сих пор хранятся подарки, сделанные руками скульптора: барельеф с дружеским шаржем, а также копия бюста Поплавского. Бронзовый оригинал находится в музейных фондах.