От тайны страшного пожара 1946 года нас отделяет уже 66 лет, но она до сих пор не раскрыта. Более того, все еще неизвестно точное количество погибших в нем

О смерти сотен молодых людей на новогоднем карнавале в клубе Народного комиссариата государственной безопасности БССР на площади Свободы молчало рес­публиканское радио, не обмолвились ни одной строкой белорусские газеты. До сих пор нет официальных данных о точном количестве жертв того пожара, но имеются веские основания предполагать, что из 500 приглашенных уцелело чуть больше половины, а остальные сгорели заживо.

Чтобы восстановить картину того ЧП, автор этого материала встретился с очевидцами пожара, живущими сейчас не только в Минске, но и далеко за его пределами.

Бывшему виолончелисту Государственного симфонического оркестра БССР Семену Абрамовичу Гольбину, живущему в Нью-Йорке, уже 82 года. Во время нашей встречи в 2002 году ему было 73, но пожар на карнавале, куда он был приглашен, Семен Абрамович до сих пор помнит в деталях:

— Это произошло 3 января 1946 года на площади Свободы на третьем этаже клуба НКГБ БССР. Пожар начался между 10 и 11 часами вечера. Я спустился с третьего этажа, где мы танцевали, на второй, и прямо на моих глазах начала гореть елка. Пошел в гардероб, толпа вынесла меня на улицу. Гардеробщица начала выбрасывать туда одежду. Подъехала пожарная машина, но в ней не было воды. Спасатели приставили к стене здания деревянную лестницу, но она сломалась. Люди начали выбрасываться из окон. Через полчаса все здание сгорело.

Тогда говорили, что погибли от 100 до 200 человек. В одной из комнат сгоревшего здания находилась секретная документация. Я слышал, что лейтенант НКГБ, который отвечал за секретные документы, покончил с собой.

А вот что не может забыть минчанка Александра Кривчик:

— В самый разгар танцев я услышала многоголосый гул. Обер­нулась и вижу: у входа в зал как бы балкон, с которого идет на нас огромное пламя. Толпа отпрянула к стене. Рядом со мной стоял военный, все спрашивали у него, что делать. А он отвечал: прыгать в окно. Тут же ребята выломали раму. Готовы были прыгать, но услышали снизу крик: «На сцене справа дверь, там выход». Стали искать ту дверь, но стулья, как баррикады, не давали продвигаться. Воздуха уже не было, только пламя и дым. Тогда мы бросили поиски двери и стали подбираться к подоконнику.

Я увидела, что горит и нижний этаж, значит, все, кто ищет выход на лестницу, попадут в еще большее пламя. Перелезла через подоконник, повисла на руках и отпустила их, почувствовав, что внутри у меня что-то оборвалось. В сознании мелькнуло, что, видимо, это сломался позвоночник.

Парень, которому я понравилась на балу, мгновенно разыс­кал меня на улице и изо всех сил старался первой уложить в грузовую машину. На меня стали грузить тела — мертвые вперемешку с живыми. Я пыталась защитить сломанную ногу (у меня был открытый перелом голени), но руки попадали в месиво из костей и крови. Наконец телами меня придавили так, что стало нечем дышать. Но я все же доехала живой до 2-й клинической больницы. Там нас раскладывали на полу в коридоре.

До сих пор мучают сны, что горю, на меня падают горящие головешки, а под ногами разбитое стекло, на которое надо стать. Одним словом, новогодний карнавал оставил рану в моем сердце на всю жизнь. Я, видимо, никогда не найду ответа на вопросы, почему пожарные не тушили здание, хотя их штаб находился рядом с площадью Свободы, на улице Бакунина, в бывшем монастыре бернардинцев, по сути дела, во дворе, куда мы прыгали? Почему немецкие газеты назавтра вышли с сообщением о том, что в Минске подожгли белорусский рейх­стаг, в котором хранится архив гестапо, а наша пресса молчала? Кто на момент пожара запер снаружи двери, забаррикадировал их стульями?

— Если бы не погас свет, то, уверен, многие бы спаслись, — говорит Валентина Шпитальная. — В полной темноте, придавленные пламенем и ядовитым дымом, люди ринулись за эстраду, к дверям гримерных, но они были закрыты. Толпа вынесла меня к открытому окну. Я увидела, что ребята прыгают вниз и кому везет, тот уползает, а кто остается неподвижным, того пытаются оттащить спасшиеся. Я схватилась руками за провода, затем за водосточную трубу, по ней спустилась немного вниз. Тут на меня навалились парень с девушкой. Я попыталась сказать висящим на моей шее, что больше держать их нет сил, но парень сорвался, полетел вниз. Мы с девушкой спустились по трубе с третьего до второго этажа, а там ступили на подставленную пожарными лестницу. Я приземлилась на, как мне казалось, лед, а на деле — на замерзшую кровь разбившихся.

На Военном кладбище в Минске установлены памятники некоторым трагически погибшим в тот печальный день. На обелиске третьей в списке идет Елена Павловна Демидович. В действительности она осталась жива. И так же, как остальные выжившие в том пожаре, помнит его до мелочей.

— Мы бросались ко всем дверям, — рассказывает она. — Но они не открывались. С потолка, со всех углов полз едкий желтый дым с огнем. Толпа понесла меня к окнам, я коленками встала на подоконник и увидела внизу груду тел. Я упала на них. Сверху падали на меня. В тот момент мне показалось, что я уже неживая. Даже начала спрашивать у всех встречных, когда смогла встать: «Скажите, я живая?»
Из подвала несся жуткий вой, там орали по-немецки, плакали. Я ведь тогда не знала, как и все пришедшие на бал, что внизу сидели пленные немцы, они боялись заживо сгореть.

Моя бедная мама пришла утром на пепелище и никого не нашла — меня к тому времени подобрала какая-то сердобольная женщина и увела к себе домой. Милиционер кричал в мегафон, чтобы все, чьи дети шли на карнавал и не вернулись, оставили в милиции свои координаты. Она так и сделала. Сестра рассказывала, что весь двор вышел на меня посмотреть, как на явившуюся с того света. Я стояла вся в черном, бледная, говорить ни с кем не могла, потому что стала заикаться. Ложиться спать боялась: как только закрывала глаза, видела сон, что горю. Так продолжалось долго. А потом умерла моя бабушка, мы поехали хоронить ее на Военное кладбище, и мама после сказала: «Леночка, давай подойдем к памятнику тем, что сгорели». Мы подошли, и мама упала в обморок, когда увидела третьей сверху в списке мою фамилию. Родители порывались сходить в милицию, попросить, чтобы убрали эту надпись, но одна старушка сказала, что, по поверью, я долго жить буду.

Как на эту страшную трагедию отрегировали власти, в первую очередь Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Белоруссии? Автору этих строк в фондах Национального архива Республики Беларусь удалось найти уникальный документ — протокол № 317 заседания бюро ЦК КП(б)Б от 4 января 1946 года, то есть написанный на следующий день после пожара. Присутствовавшие на том заседании постановили оценить ЧП как имеющее политический характер. Также в протокол занесено мнение, что организаторы того карнавала «проявили полную беспечность и безответственное отношение к проведению важнейшего мероприятия, не обеспечили ни должного руководства, ни необходимых мер, которые должны были гарантировать соблюдение порядка и безопасность в помещении, где проходил бал-маскарад, на который с большой радостью и воодушевлением, в первый раз после окончания войны и немецкой оккупации, собралась учащаяся молодежь Минска». В частности, в вину некоторым организаторам вечера вменялось следующее: «в нарушение элементарных правил безопас­ности в фойе клуба, где возник пожар, было дозволено разместить кинопередвижку и коробки с кинолентами. Что явилось причиной быстрого распространения огня по зданию». В итоге секретарю горкома Горину и секретарю ЦК ЛКСМБ Зимянину объявили выговор, а секретаря горкома по пропаганде Молочко сняли с должности, как и секретаря Минского горкома Л­КСМБ Барашко.

Специальной комиссии предписали в кратчайшие сроки расследовать все обстоятельства пожара, пострадавшим выдать необходимое количество обуви и ткани на восстановление гардероба, а семьям погибших обеспечить едино­временное пособие.

К сожалению, не удалось найти докладную записку той комиссии, в которой следствие хоть как-то проливает свет на причины ЧП. Не исключено, что ее и вовсе не было. В те годы, случалось, высшие партийные органы СССР и союзных респуб­лик декларировали свои намерения в ряде решений, чтобы затем оставить их невыполненными. Поэтому мы до сих пор не знаем точного количества жертв пожара.
Ну а как повлияли «суровые» наказания, принятые бюро ЦК Компартии (большевиков) Белоруссии, на последующую карьеру наказанных? Никак. Они не затормозили их дальнейший карьерный рост. Например, Анатолий Молочко, снятый с поста секретаря Минского горкома партии по пропаганде и получивший строгий выговор по партийной линии, вскоре в том же 1946-м стал секретарем Минского областного комитета КП(б)Б, а в 1948-1950 годах работал заместителем начальника Управления пропаганды и агитации, заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК Компартии (большевиков) Белоруссии.
Получивший выговор первый секретарь ЦК ЛКСМБ Михаил Зимянин в 1946-м был избран вторым секретарем Гомельского обкома партии, а через несколько месяцев назначен министром просвещения БССР.
Двадцать лет тому назад я был доцентом Минского педагогического института имени А. М. Горького и проходил курсы повышения квалификации при Институте повышения квалификации преподавателей общественных наук, директором которого был Анатолий Молочко. Виделись мы с ним неоднократно. Во время одной из таких встреч речь зашла о пожаре на новогоднем карнавале 3 января 1946 года. Я помню, Молочко сразу отверг версию, что причиной пожара стало короткое замыкание, зато не исключил двух других основных версий: о причастности сына Пантелеймона Пономаренко и его друзей к пожару и то, что это был умело и тонко продуманный поджог, организованный агентурой бывших нацистских спецслужб при участии пособника из числа офицеров Н­КГБ БССР.

Предлагаю остановиться на этих версиях подробнее.

Версия 1: сын бывшего руководителя Компартии Белоруссии и главы правительства БССР Пантелеймона Кондратье­вича Пономаренко был причастен к пожару. Это объясняет замалчивание трагического события в официальных СМИ.

Версия 2: клуб подожгли агенты бывших нацистских спецслужб. Всесторонний анализ деятельности нацистских спецслужб на территории Белоруссии в годы Второй мировой войны, предпринятый в своих книгах автором этих строк, дает основание сделать вывод, что агенты этих спецслужб совместно с коллаборационистами, еще находившимися на свободе, вполне могли подготовить, тщательно продумать и преднамеренно организовать поджог. Не исключаю, что их пособником стал один из офицеров Нар­комата государственной безопасности БССР, ведь в здании клуба НКГБ БССР находилась комната с секретной документацией о немецкой агентуре и коллаборационистах, а в подвале размещались немецкие пленные. Если эта версия в будущем найдет свое подтверждение, то произошедшее на карнавале 3 января 1946 года следует считать крупнейшей диверсией нацистских служб на белорусской земле через 1,5 года после ее освобождения от фашистов.

По мнению журналистки Ломсадзе, дело с грифом «Совершенно секретно» о причинах и тайне пожара легло на стол нар­кома государственной безопасности БССР Цанавы и бесследно исчезло после его смерти 12  октября 1955 года. С тех пор пошел 57-й год.

В дореволюционном Минске был свой легальный квартал красных фонарей, а ночные бабочки проходили медосмотр и имели специальные паспорта

Порок под надзором

С тех пор как в 1871 году через Минск прошла железная дорога, город начал быстро развиваться. Строились новые здания, фабрики, заводы. В поисках лучшей доли в центр губернии отправлялись жители окрестных местечек и деревень. В основном это были мужчины, промышлявшие сезонными заработками. Свою лепту в рост числа жителей вносили и военные, расквартированные в городе. Такое количество преимущественно молодых мужчин рождало спрос на страстные утехи. А где есть спрос, там есть и предложение.

В Российской империи проституция была легализована в середине XVIII века, и с этого времени в Минске началось официальное существование домов терпимости, где ночные бабочки принимали и солдат, и заскучавших рабочих, и младших чиновников. До 1891 года контроль за такими работницами практически не велся. Но затем было принято «Обязательное постановление о санитарном надзоре над проституцией», и городские власти создали комитет, в обязанности которого входил надзор за публичными домами и одиночными проститутками. Каждая зарегистрированная девушка имела специальный паспорт, проходила медосмотр. При санитарном комитете по адресу: Татарский переулок, дом № 7, находилась больница для проституток на 27 коек.

Ночь, улица, фонарь

Наряду с официальными домами терпимости, наибольшее количество которых находилось на улице Ново-Красной (ныне улица М. Танка), и зарегистрированными ночными бабочками-одиночками в Минске действовали и нелегальные притоны, квартиры свиданий, гостиничная и ресторанная сеть интим-услуг, а также безнадзорные уличные проститутки. По свидетельству врачей того времени, «постыдным ремеслом» в городе занимались около 2 тысяч женщин. Так что выбор у любителей клубнички был огромным.

Состоятельные горожане предпочитали проверенные заведения, куда был закрыт доступ простым смертным. VIP-сервис предоставляли как официальные бордели, так и проститутки-одиночки.
«Мамзели», обслуживавшие богатых господ, дорожили своей репутацией и беспокоились о здоровье клиентов. Каждая понимала: если хоть одного из них она «наградит» венерическим заболеванием, охотники сорить деньгами будут обходить ее стороной.

Правда, толстосумов было не­много. Многие предпочитали завести себе любовницу или закрутить роман с прислугой. Поэтому основными посетителями публичных домов стали мелкие чиновники и офицеры. После посиделок в ресторанах они шумной компанией отправлялись за Немигу — в квартал красных фонарей. Многие находили «мамзелей» там, где пировали. Девушки легкого поведения предлагали свои услуги гостям города прямо в гостиницах. Эти дамы не боялись конкуренции, ведь владельцы заведений, получая процент от заработка девушек, закрывали вход для бабочек со стороны.

Самыми доступными были уличные проститутки, которые обычно работали нелегально и не состояли на учете. С наступлением ночи они выходили на промысел. Популярные места, где они поджидали клиентов, — Соборная площадь (ныне площадь Свободы), улицы Захарьевская (ныне проспект Независимости) и Губернаторская (ныне улица Ленина), Александровский сквер. В 1903 году газета «Северо-Западный край» писала: «…в городскую управу поступило возбужденное некоторыми обывателями Захарьевской улицы ходатайство о воспрещении проституткам вечерних сборищ на этой улице. Как известно, согласно параграфу 24 обязательных постановлений думы о надзоре за проститутками, последним разрешаются прогулки до 1 часа ночи по всем улицам города. Но это постановление не совсем соблюдается, так как по Захарьевской улице, от угла Губернаторской до Богадельной (ныне Комсомольская. — Прим. авт.), где расположено до десятка гостиниц, публичные женщины целыми толпами гуляют еже­дневно до 3-4 часов ночи, позволяя себе при этом обращаться к прохожим с наглыми словами и предложениями. Помимо того, вместе с проститутками нередко прогуливаются еще различные подозрительные лица, которые помогают им не стесняться в своевольных поступках».

Власти города всячески пытались вытеснить женщин легкого поведения из центра города на окраины. Полицейские устраивали облавы, на допустивших нарушения жриц любви составляли протоколы, а тех из них, кто работал нелегально, старались взять под контроль. Но утихомирить стихию ночной жизни было трудно. Множество гостиниц и увеселительных заведений стали тем фонарем, на свет которого летели и летели ночные мотыльки.

Нет ее, и баста!

С началом Первой мировой войны проституция в Минске взлетела до небывалых высот. Город наводнили тысячи военных, отправлявшихся на фронт. Практически все свои сбережения они оставляли в кабаках и тратили на общество прекрасных дам. Не меньше подобных расходов было и в годы революционных потрясений. По посетителям минских борделей можно было узнать о том, чья власть в городе: царская, немецкая, большевистская или польская.

9 августа 1920 года Военно-революционный комитет во главе с Александром Червяковым постановил закрыть все публичные дома, а их владельцев задержать. С этого времени официально разрешенной проституции в Минске пришел конец. Но она не исчезла, а ушла в подполье. Например, в апреле 1923 года газета «Звезда» писала, что с закрытием существовавших до советской власти на Ново-Красной улице 9 официальных домов терпимости содержатели последних всячески пытались открыть их нелегально.

На борьбу с этим явлением Мингорполицией были брошены все имевшиеся в ее распоряжении силы. Притоносодержателей арестовали, притоны закрыли. Однако после некоторого затишья в городе вновь стали появляться признаки вербовки женщин для проституции — их брали в оборот содержатели гостиниц и заезжих дворов. Тогда милиция стала проводить специальные ночные облавы. Как и следовало ожидать, во многих номерах гостили «мамзели». Владельцы номеров были арестованы.

В конце двадцатых годов прошлого века со страниц минских газет практически исчезли сообщения о проститутках, сутенерах, публичных домах. Но хотя журналисты и перестали говорить о старой проблеме, она никуда не исчезла. К примеру, напоминание о ней можно найти в газете «Рабочий». В 1929 году в этом издании появилась статья, клеймившая заведующего общежитием коммуниста Михалишина. В заведении, которым он управлял, поселили 12 воспитанниц детских домов, по разнарядке комсомольской организации устроенных на различные низкооплачиваемые должности. Работницы не могли оплатить свое проживание, поэтому заведующий решил выселить их из комнат.

Но куда же нам идти, где приютиться? — спрашивали девушки у Михалишина.

— На Интернациональную, после 12 ночи…

Для того чтобы поступить в дореволюционном Минске в прогимназию (аналог современной младшей школы), ученику надо было не только уметь читать, писать, производить простейшие арифметические действия, но и знать молитвы

В первом классе гимназии от будущего ученика требовали знания главнейших утренних и вечерних молитв и важнейших событий Ветхого и Нового Завета, умения читать по-русски напечатанное гражданским шрифтом и пересказывать легкие рассказы, писать под диктовку, читать по-церковнославянски, выполнять первые четыре арифметических действия над целыми числами. Некоторые родители нанимали учителей на дом, чтобы дети прошли первые курсы гимназического образования под бдительным присмотром. Такие школяры сдавали соответствующие пройденному экзамены. Свидетельство об успешном окончании курса в прогимназии (чаще всего прогимназии создавались в городах и местечках, где не было гимназий) давало право на поступление в пятый класс гимназии без испытания, если со времени окончания курса до поступления прошло не более трех месяцев.

Гимназисты в обязательном порядке изучали русский язык и литературу, немецкий и французский языки, латынь, естествоведение, историю, географию, основы философии, алгебру, геометрию, тригонометрию, физику, химию, космографию, психологию, законоведение и Закон Божий. Кроме того, были и необязательные предметы, такие как гигиена, музыка, живопись, черчение и гимнастика, а также уроки военной подготовки для юношей и рукоделия для девушек.

Каждый ученик дореволюционной гимназии начинал и заканчивал учебный день молитвами «Пред учением» и «После учения». Они были напечатаны на первых страницах дневника в четырех вариантах для учеников различных вероисповеданий. Ежегодно гимназисты проходили говение — обряд, предшествующий причащению: они должны были поститься, посещать церковные службы. В дневнике существовала графа о прохождении этого таинства, которую заполнял священнослужитель. Если отметка о говении отсутствовала, кара могла быть самой суровой — оставляли на второй год.

В нашем городе известный журналист и критик Фаддей Булгарин случайно стал сватом для старшей сестры

Уроженец минского воеводства оставил яркий след в русской литературе. Больше всего известен литературными спорами с Пушкиным. Первые годы своей жизни Фаддей провел на белорусской земле. Именно в Минске произошла интересная история, сделавшая его одновременно и сватом, и шурином, которую он записал в своих воспоминаниях.

«Матушка немедленно выехала в Минск со всем семейством и явилась к генералу Тутолмину просить совета и покровительства. Тутолмин жаловал моего отца, соболезновал о его участи (отца Фаддея заключили под стражу в Гродно по подозрению в антироссийских высказываниях, но вскоре отпустили. — Прим. авт.), но советовал подождать, пока пройдет первый жар, обещая за него вступиться и даже писать в Петербург. Между тем пришло известие о смерти императрицы Екатерины II и восшествии на престол императора Павла Петровича. Многие из значительнейших чиновников и генералов русских уехали в Петербург, и в том числе Тутолмин, и матушка решилась подождать его возвращения в Минске, где у нас был собственный дом, или, как тогда называли, юрисдикция, то есть дом с местом, подчиненные не городской власти, а своей, шляхетской.

Не помню, накануне какого большого праздника матушка взяла меня в церковь, к вечерне. Народу было в церкви бездна, и в тесноте меня как-то оттерли от матушки и вытолкнули за двери. Я обрадовался, что выбрался из удушливой тесноты, в которой едва не задохнулся, и вознамерился возвратиться домой; но, не зная улиц, забрел в конец города, блуждал в темноте, не встречая ни одной души, и, наконец, не зная, что делать, принялся плакать. Фонарей тогда не было на улицах, как теперь, и я шел наобум, по пояс в снегу, содрогаясь от лая собак. Вдруг, при повороте, вижу вдали огонь. Я побежал туда из всех сил и попал на гауптвахту! Часовой вызвал унтер-офицера, который проводил меня в офицерскую комнату. Я рассказал офицеру мое приключение, назвал мою фамилию, но не умел на­именовать улицы, на которой находился наш дом. Офицер советовал мне прилечь на скамье, обещая на другой день отыскать наш дом и отвести меня к матери. Нечего было делать, я согласился.

В это время вошел молодой человек в губернском мундире. «Я дежурный чиновник губернаторской канцелярии, — сказал он офицеру, — и пришел просить вас о смене часового у кассы, который заболел ужасным колотьем в боках, так что не может дышать». Пока офицер распоряжался, чтоб выслать людей за больным солдатом и очередного на смену, молодой чиновник спросил меня, кто я таков и что здесь делаю. Я рассказал ему мое приключение. Чиновник сказал офицеру, что знает наш дом, и взялся отвезти меня немедленно. Мы сели в сани, и через несколько минут я уже находился в объятиях матери, которая была в ужасном отчаянии, воображая, что меня украли… Можно себе представить, как благодарна была матушка чиновнику и как его приняла. Было уже около одиннадцати часов ночи, и потому гостя не удерживали, но матушка запросила чиновника на другой день к обеду; он явился и с этого дня стал безвыходным нашим гостем и другом семейства, а через четыре месяца женился на старшей сестре моей, Елизавете, которая прожила с ним счастливо лет тридцать. Зять мой впоследствии называл меня в шутку сватом».

  Аномальные по сегодняшним меркам зимы для дореволюционного Минска были нормой

Многие говорят, что раньше зимы были более снежными. Белое покрывало толщиной в полметра укрывало город, а минчане, кутаясь в меховые тулупы, предпочитали передвигаться в извозчичьих санях. Большинство дореволюционных зим были морозными. Но некоторые — точной копией нынешней.
Например, в 1858 году газета «Минские губернские ведомости» писала: «Настоящая зима есть зима исключительная по своим резким атмосферистическим переменам не только здесь, но и во всей Европе». В тот год осень в Минск пришла надолго. Как и в прошлом, 2011 году, лишь изредка над городом проплывали грозовые тучи. Чаще всего дожди были слабыми и непродолжительными. Первый зимний месяц не принес долгожданной смены поры года. Незамощенные дороги ежедневно превращались в грязевые ванны. Лишь рано утром, когда ночной мороз сковывал лужи, по ним можно было ходить, не боясь испачкаться. Уже через несколько часов вновь хлюпала грязь.
Лишь к Рождеству выпал долгожданный снег, и с 24 декабря установилась санная дорога. С переменным успехом она просуществовала до 9 февраля. Лишь несколько дней выдались действительно зимними: с трескучими морозами и обильным снегопадом. Да и те чередовались с оттепелями. В начале февраля Минск накрыли туманы, за несколько дней съевшие весь снежный покров. Вскоре за туманами пришли моросящие дожди. Реки, обильно подпитавшиеся талой и дождевой водой, разлились раньше времени.
Зима 1901-1902 годов в Минске выдалась весьма контрастной. Снега выпало мало. Зато наблюдалось постоянное чередование оттепелей и небольших морозов. А вот весна оказалась холодная. В начале марта было несколько теплых солнечных дней, снег повсюду быстро и как-то незаметно исчез, но затем температура понизилась настолько, что выпавший в 20-х числах марта снег местами укрыл землю толстым слоем и держался в течение нескольких дней.
Но такие зимы были довольно редкими для города. Чаще всего снег выпадал в середине ноября и лежал до конца февраля — начала апреля. Температура редко опускалась ниже 20 градусов мороза. Иногда в город приходила лютая стужа, такая, что небольшие пруды промерзали до дна. Например, в 1909 году из-за сильных морозов в некоторых местах города полопались водопроводные трубы. А в один из зимних дней в доме Ленского на Крещенской улице (ныне Интернациональная) в помещении ремонта пути и лаборатории Либаво-Роменской железной дороги от неисправного содержания дымовых труб произошел пожар. На борьбу с огнем выехала лишь городская пожарная команда. Дружинники же вольного пожарного общества из-за сильных морозов на вызов не явились. Возможно, поэтому от здания дома остались одни стены.

  Парк Челюскинцев в начале прошлого века был частью знаменитого Комаровского леса

Комаровка с окрестным лесом издревле принадлежала Радзивиллам. Тогда это была деревушка, раскинувшаяся неподалеку от города. Минск рос и развивался, и в середине XIX века вплотную подобрался к ней. К этому времени Комаровка сменила владельца. В 1812 году за поддерж­ку Наполеона земли Радзивиллов были секвестрированы и проданы известному роду Ваньковичей. Новые хозяева в начале прошлого века начали активно развивать дачную аренду. В 1902 году большую часть из 220 десятин (около 250 гектаров) земли сдавали любителям тихого отдыха. Комаровский лес, начинавшийся около современного универсама «Рига», был одним из козырей. Многие минчане в жаркие летние дни нанимали экипажи или пешком отправлялись на прогулку туда. Многие снимали дачу в Комаровке, где наслаждались тишиной и свежим воздухом. Здесь было куда уютнее, чем в шумном городе, да и цены за аренду ниже. Кроме того, в эту местность вело множество дорог, а попасть прямо в центр Минска можно было по одной из лучших трасс того времени: Логойскому тракту (ныне улица Якуба Коласа) и Захарьевской улице (ныне прос­пект Независимости).

Правда, желание обогатиться одного из сыновей Эдварда Ваньковича — владельца земель Комаровки, привело к тому, что ближайшую к городу часть леса пустили под топор. Освободившееся место отдали под дачи. К слову, помещик словно паутиной опутал Комаровку арендными землями, за что его и прозвали Комаровский паук. Этот бизнес за 1902 год принес ему около 14 тысяч рублей прибыли.

В 1917 году в Комаровском лесу вновь зашумели топоры и пилы. Вот как об этом писала газета того времени:

«В последнем заседании городской Думы обсуждался вопрос о покупке Комаровского леса для сплошной вырубки в нем деревьев на дрова. Между тем значение этого леса для населения города Минска, особенно для демократической его части, очень велико. Комаровский лес, примыкая вплотную к городу, является единственным местом, куда в знойные летние дни могут после тяжелых трудов уйти из пыльного душного города рабочий, ремес­ленник и прочий небогатый люд, чтобы отдохнуть на лоне природы, подышать свежим лесным воздухом и набраться новых сил.

Если небогатый человек заболеет и по совету врача принужден уехать из города на дачу, то он направляется в демократическую и общедоступную Комаровку. Там ему нечего стыдиться своей бедности. Он найдет для себя комнату или недорогую дачу и, будучи как бы одновременно и в городе, и на даче, старается без лишних затрат поправить свое расстроенное здоровье.

Пойдите в праздничный день в Комаровский лес!

Сколько людей с желтыми истомленными лицами наслаждаются чудным смолистым запахом леса, сколько детишек, бледных и худых, резвятся на траве под соснами. Это все люди, которые по своему социальному положению не имеют возможности уехать на лето в Ратомку, Веселовку и другие популярные дачные местности.

Помещик Ванькович, испугавшись социализации земли, «признал за благо» продать Комаровский лес на сплошную вырубку за два с лишком миллиона рублей. Лесопромышленники, купившие этот лес, готовы всячески скоро реализовать выгодную для себя покупку. Они облагодетельствовали город, продав ему 7.000 кубических саженей (68.000 кубических метров) дров для нужд населения, и ищут еще какое-нибудь казенное учреждение или учреждение, работающее на оборону, чтобы, продав ему лесной материал или дрова, придать своей деятельности характер общественной пользы.

Странно и непонятно то обстоя­тельство, что минское городское самоуправление со спокойной совестью взирает на уничтожение Комаровского леса. Неужели в окрестностях Минска совершенно нет лесов, помимо Комаровского, что приходится прибегнуть к такому крайнему средству, как его уничтожение. Ведь со временем, с проведением трамвая к самому лесу, Комаровка получила бы колоссальное значение для здоровья небогатых классов городского населения».

Но это были лишь призывы. Лес частично пустили на дрова, осво­бодившуюся землю начали застраи­вать жилыми домами. Вместо деревьев выросли строительные леса 1-й клинической больницы и Политехнического института. Комаровский лес безоговорочно проигрывал разрастающемуся Минску, но не сдался. Сегодня часть его сохранилась в Ботаническом саду и парке Челюскинцев.

 Эскизы архитектурного комплекса «Хатынь» он рисовал с коллегами по ночам. Для заслуженного архитектора Беларуси время суток было не в счет, если рождалась идея. В такие дни он становился одержимым

 Хатынь всегда будет первой в списке его работ. Не потому, что после нее к Левину пришло признание. И уж, конечно, не из-за того, что встретивший Великую Отечественную 5-летним мальчиком Леонид наконец получил возможность выразить в монументальном памятнике свое ощущение войны — таких возможностей у него потом окажется множество. Хатынь дала Левину то, без чего муза чахнет — веру важных для него людей в неординарные способности молодого архитектора, а потому полную свободу в идеях.

— Нам говорили: коллектив слишком молодой, необходимо назначить опытного руководителя. Но последнее слово оставалось за Машеровым. И он распорядился: «Давайте хотя бы раз доверим молодым. Будем им помогать. Все вместе». В 1965 году окончательно сложился авторский коллектив. Мы, молодые архитекторы, пишемся по алфавиту: Градов, Занкович, Левин. Ждем шести часов вечера — окончания рабочего дня. Для нас это самые прекрасные мгновения, ибо всё помещение тут же превращается в арену нашего необузданного творчества, — вспоминает Лео­нид Менделевич. — Подрамники раскладывали где хотели. Работали над проектом «Хатынь» и днем, и ночью, искали что-то новое. Эмоцио­нальное. Простое. Отдавали себя одержимо‚ до конца‚ с особой целью — не повторять того‚ что было. Нам прощали нашу одержимость…

Она принесла коллективу молодых архитекторов настолько хорошую идею, что, уже после того как эскизы были закончены, ее авторство захотели присвоить совершенно посторонние люди, пусть и более маститые, чем Левин и компания коллег.

— Как-то пригласил меня на беседу один из высших функционеров Союза архитекторов. Предложил: «Включайте меня в творческий коллектив вместо такого-то (он назвал фамилию). Победу в конкурсе практически гарантирую». Мы отказались. Мы верили только в творчество и дружбу.

Левин и сейчас, через десятилетия после работы над тем проектом, совсем не против того, что его ассоциируют в первую очередь с «Хатынью». Хотя кроме нее были мемориалы в Орше, Россонах, Ушачах, Волгограде. О Минском гетто напоминает левинский комплекс «Яма», а так и называли во время оккупации этот страшный спуск в низину, точку массовых расстрелов мирных жителей. К слову, сам Леонид Менделевич возглавляет Союз белорусских еврейских общественных объединений.

 За Левиным и архитектурное решение старого города в Минске, скверов.

— Когда я был полон сил и энергии, меня всегда тянуло в Троицкое. С коллегами делали там каждый узелок, каждую ступеньку — создавали среду. Не все получилось правильно. Скорее, это был первый блин комом, — говорит архитектор.

В этом весь нынешний Левин: критичный, принципиальный и не скрывающий своего мнения даже там, где оно расходится с суждением большинства. Правда, как человек чрезвычайно корректный, он всегда при этом начинает с фразы: «Это мое личное мнение, вы уж не обижайтесь».

Леонид Менделевич в своих работах всегда боялся банальности и того, что придуманное им здание не впишется органично в город. Даже самая официальная постройка, говорит Левин, например, здание Министерства иностранных дел, должна была стать живой частью Минска. С этим вроде бы получилось. Но вот новая пристройка к зданию МИДа… Архитектор не скрывает, что недоволен ее видом. Опять же прибавляя: «Но это мое личное мнение».

Леонид Менделевич доволен не всеми своими работами. Признает, например, что здания на улице Чкалова получились не самыми удачными. Да и о своем отношении к работе над памятником Якубу Коласу Левин не стесняется говорить. Задачей архитектора было расположить готовые скульптуры на площади. Изначально Колас сидел на холме, а дед Талаш и Сымон-музыка — внизу. Но оказалось, что на построенный постамент помес­тится только Колас — его пропорции были увеличены на один метр, поскольку за скульптуры выше 6 метров авторам платили больше.

До сих пор Леонид Менделевич придерживается прежнего принципа в архитектуре: что бы в Минске ни менялось, он должен оставаться живым — помнить прошлое, находиться в нас­тоящем и видеть будущее.

— У города есть юность, отрочество, зрелый возраст и неизбежная старость. А мы стараемся все время держать его в одном состоя­нии. И не думаем о том, что город все чувствует.

В прошлом году заслуженному архитектору Беларуси Леониду Левину исполнилось 75 лет. Историческая «Немига», памятники Купале и Коласу, проекты зданий белорусских МИДа, ВДНХ, станций Минского метрополитена, архитектурные решения многих уголков белорусской столицы… Правда, для всех мастер в первую очередь один из создателей мемориального комплекса «Хатынь», за который в составе авторского коллектива был удостоен Ленинской премии.

 Зимы вековой давности не сравнить с современными. На три морозных месяца город практически замирал. Ночью сверкала огнями и наполнялась шумом лишь центральная часть. Окраины, где жили бедняки, погружались в тишину, которую лишь изредка нарушали загулявшие в кабаках работяги. Кошки, гулявшие сами по себе, и те искали теплое местечко, чтобы скрыться от мороза.

Диким животным с каждым днем все труднее становилось добывать пропитание. Поэтому они совершали набеги на огороды и сады минчан. Особенно страдали от непрошеных гостей хозяйства, расположенные вблизи леса, откуда в поисках сочных озимых выходили кабаны, косули, лоси. Иногда они забредали на темные минские улицы, пугая запоздалых прохожих.

Куда чаще других диких животных в гости к минчанам наведывались зайцы. Ушастые разбойники наносили немало вреда плодовым деревьям. Рачительные хозяева обвязывали стволы еловыми и можжевеловыми лапами. А то летом придется покупать яблоки и груши у торговцев на базаре.

Ежедневно жители как окраин, так и центра осматривали и пересчитывали домашнюю птицу. Если хоть одна курица пропала — пора бить тревогу: путь в курятник нашла куница или хорек. Дорогу к легкой пище они уже не забудут и станут регулярно наведываться в облюбованный птичник. Против таких вредителей использовали капканы, петли. Иногда приходилось призывать на помощь бывалых охотников.

Минчане и жители близлежащих деревень глубокой осенью и зимой старались вернуться в населенный пункт до наступления темноты. Никому не хотелось встретить на дороге голодного волка. О своем невидимом присутствии они напоминали протяжным воем. А в 1910 году произошел курьезный случай. На Заславской улице (ныне улица Короля) находился дом с приусадебными постройками извозчика Шолковского. На участке была вырыта картофельная яма. Все знали ее месторас­положение и, чтобы не упасть в потемках, обходили стороной. Утром хозяин подошел к яме и увидел в ней волка. Серый разбойник спокойно сидел на дне. Хозяева дома опешили, но после недолгого совещания накинули на шею хищника веревочную петлю и достали из ловушки. Не зная, что делать с пленником дальше, Шолковский доставил его в полицейский участок. Стражи порядка выслушали извозчика и попросили подержать хищника у себя во дворе на привязи. Предположили, что, скорее всего, это ручной волк, сбежавший от гастролирующих циркачей. Мол, вскоре они обратятся с жалобой в полицию и заберут своего питомца. Держать волка в участке не позволяли правила распорядка, а отправить его на пожарный двор к домашним животным невозможно. Последние, учуяв запах лесного разбойника, взволнуются и наделают немало шума. 

Извозчик отконвоировал волка на свой участок и привязал у сарая. Ночью, когда все спали, серый разбойник перегрыз веревку и убежал в лес. «Чтоб неповадно было волкам лазить в город, следовало бы осветить Заславскую и Загородную улицы», — отреа­гировала на происшествие газета «Минский голос».

В зимние месяцы поближе к людям переселялись и грызуны. Мыши с окрестных полей устремлялись в сараи и амбары. Да и крысы покидали продовольственные рынки и направлялись туда же. Не стесняясь, забирались как в хибары, так и в особняки. В 1900 году эти грызуны доставили немало хлопот зрителям и сотрудникам Городского театра. Во время показа украинской пьесы «Жыдивка-выхрестка» две крысы устроили драку в ложе. За неделю до этого артистка Чарновская, читавшая со сцены драматический монолог, попала в «очень неловкое положение», когда позади нее пробежала хвостатая.

 Рабочим и служащим, которые жили в городе в начале прошлого века, зимой приходилось протаптывать дорожки, чтобы добраться от окраин к центру. Не то что снегоуборочной техники, тротуаров не было

  Их наличием могли похвастаться лишь центральные улицы. За чистотой тротуаров были обязаны следить домовладельцы. Существовал список улиц, на которых устройство пешеходных зон считалось обязательным. Их строили из добротных половых досок, укладывая плотно одна к одной без щелей. Ширина тротуара должна была быть два метра. Но это в идеале. На самом деле пешеходные части улиц частенько становились объектом критики минской прессы. Поэтому круглый год продолжались словес­ные баталии между домовладельцами, дворниками и городовыми.

По правилам в зимние месяцы тротуары полагалось убирать от снега и льда ежедневно до 10 часов утра, а также дополнительно расчищать в снегопад. Однако дворники частенько увиливали от работы. Зачем сметать крохи снега утром, если за день горожане еще нанесут, а может, и утопчут? Да и вчерашний песок держится. Так что можно до завтра подождать.

Домовладельцы на работу дворников смотрели сквозь пальцы. Их главной заботой было получение прибыли от аренды своей недвижимости. Чем занимаются квартиросъемщики, их не интересовало. Главное, чтобы платили вовремя. Поэтому если жильцы выливают помои на тротуар, то нанятый дворник уберет. А нет, так нет.

Иного мнения были городовые. Они понимали, что обязательно получат нагоняй от начальства, если горожанин поскользнется на таком тротуаре или того хуже — сломает руку или ногу. Да и корреспонденты газет не дремали и замечали любое нарушение принятых правил. Например, в январе 1900 года «Минский лис­ток» писал: «Нет улицы, даже в центре города, где бы у ворот многих домов не виднелись бурые пятна, разукрашенные узорами, — это вылитые прямо на улицу помои и содержащиеся в них нечистоты. Допустим, что мороз все это сковывает и зловония почти не распространяются, испарений не заметно. Но наступит весна, загрязненный снег и лед начнут таять, нечистоты — гнить и разлагаться; пойдут зловонные испарения, а кто может поручиться, что в то время к нам не заглянет незваная гостья — какая-либо эпидемия. Спрашивается, почему бы вовремя не пресечь зло и не наладить постоянный надзор за тем, чтобы нечистоты всегда выливались и выбрасывались лишь туда, куда следует, и при большом накоплении удалялись за город. Что же делают наши санитары, спросите вы. К сожалению, мы на этот вопрос ничего не можем ответить, так как и сами ровно ничего о них не знаем».

На улицах, не внесенных в список обязательного устройства тротуаров, допускалось класть для прохода три продольные доски шириной не менее аршина (70 сантиметров). Крепиться они должны были к перекладинам крупными гвоздями.

В 1911 году, если термометр показывал минус 18 градусов, ученикам четырех младших классов было разрешено не посещать уроки, старшеклассники освобождались от занятий при минус 20. Притом учителя должны были приходить на работу и заниматься с самыми стойкими учениками повторением пройденного материала.

То, что полагаться стоит только на себя, Игорь Михайлович, наверное, понял еще в своем военном детстве. Ему было всего три года, когда в Гомеле, куда семья Лученков переехала из Минска, узнали о наступлении немцев… Отца Игоря — врача по образованию — тут же призвали на фронт. Вместе с мамой и сестрой Ларисой мальчик в товарном вагоне уехал на восток — в Ростовскую область, хутор Бакланово. Жили там год. В Бакланово могли бы и погибнуть, если бы не случайность. Как-то, когда немцы бомбили и Лученкам пришлось, как и остальным, убегать, у маленького Игоря развязался шнурок на ботиночке. Приостановились, чтобы завязать. И ровно в этот момент впереди разорвался снаряд…

Игорь Михайлович до сих пор не может найти объяснения, как в той неразберихе его отцу удалось найти семью. Уже все вместе они отправились в голодавший в то время Сталинград. Люди умирали от недостатка еды прямо на улицах — это маленький Игорь хорошо запомнил. Лученкам удалось выжить только благодаря пайку, который в обязательном порядке выдавали всем военным врачам. Из голодного Сталинграда семью отправили в город Сальс­к, где Игорь и встретил победу. Было ему тогда почти семь лет. И хотя в 1946 году Лученки уехали в Пуховичи, композитор до сих пор считает себя своим человеком в Сальске. Там его тоже признают за родного — Игорь Михайлович назван почетным гражданином города.

В музыкальную школу будущий композитор пошел только в шес­том классе. Это было желание скорее отца. Ведь ставший врачом Михаил Лученок в душе всегда хотел быть музыкантом. Талант к этому имел большой. В юности восемь лет играл на скрипке в театре первого народного артиста Беларуси Голубка, который позже был репрессирован и расстрелян.

Музыке отец начал учить Игоря еще во время войны. А потому к шестому классу тот прекрасно знал азы. Это цимбалисту Израилю Герману стало ясно в самом начале экзамена Лученка в «музыкалку». Мальчик учился прилежно.

Музыкальную школу окончил как цимбалист и пианист. Попутно занимался в композиторском кружке у автора знаменитого «Орленок, орленок, взлети выше солнца» Аркадия Белого. И он, и Герман отмечали упорство Лученка в учебе, о чем не раз говорили его родителям. О том, что он к тому же еще и незаурядный композитор, Игорь

 Михайлович заявил на всесоюзном конкурсе к 50-летию Октября, где стал вторым. Участвовали в нем 90 человек. Исполнять одну из композиций приехал сам Кобзон. Проиграл Вуячичу, исполнившему песню Лученка и Ясеня. В такой ситуации Игорь Михайлович и Иосиф Давыдович и подружились. До сих пор российский певец, приезжая в Минск, первым делом командует водителю ехать в гости к Лученку. Теплые отношения связывают Игоря Михайловича и с Пахмутовой, Шаинским, многими известными людьми. Причем не только из сферы культуры. Но, уверяет композитор, никто из друзей не причастен к известности Лученка. Всего он добился своим трудом.

— Каторжным, — уточняет Игорь Михайлович.

С концертами окончивший две консерватории — в Минске и в Москве — композитор ездил по всем ударным стройкам СССР, выступал по Союзу. А позднее и в Чили, на Кубе, в США. Много работал. Из-под его пера выходили хиты. Исполняли их и «Песняры», и «Сябры», и, конечно же, Кобзон и многие другие. За помощью, в том числе в решении жилищной проблемы, к Лученку обращались деятели культуры. Он не отказывал, делал что мог, потому что с детства знал, каково это — скитаться с семьей по чужим углам. Игорь Михайлович, не имея высоких покровителей, сам им стал. Чтобы «подсобить» культуре и искусству, пошел в большую политику — до 1991 года был народным депутатом СССР.

Игорь Михайлович дома бывает редко. Сегодня он тут, а завтра может оказаться на другом конце планеты или же на разбитом филармоническом автобусе ехать в дальний сельский клуб, чтобы выступить перед земляками.

В отличие от многих своих коллег Лученок не склонен к богемной жизни. Много занимается спортом. Не расстается с матросской тельняшкой, словно приросшей к его телу с тех пор, когда по комсомольским путевкам бывал с концертными бригадами у моряков Северного флота, выступал на подводных лодках, военных крейсерах и эсминцах. А в канун Нового года по традиции желает себе продолжать писать музыку…

Игорь Лученок — композитор, профессор, народный артист Беларуси (1982) и СССР (1987). Заслуженный деятель искусств Беларуси (1973). Заслуженный деятель культуры Польши (1989). Председатель Союза композиторов Беларуси (с 1980 года). Лауреат Государственной премии (1976), премии Ленинского комсомола (1971), Международной премии профсоюзов (2001). Ректор Белорусской государственной консерватории (1982-1985).

Награжден многими орденами и медалями, почетными знаками, специальными призами. В 1999 году на площади Звезд в Москве открыли именную звезду «Игорь Лученок».