«Неужели ты думаешь, что будешь до 30 лет заниматься вот этой музычкой?» — спрашивала мама молодого Леонида Федорова, бросившего работу в НИИ ради музыкальной карьеры.

Сегодня лидеру группы «Аукцыон» почти 50, и рамки его «музычки», как он сам ее называет, выходят далеко за пределы одного жанра. Этнические, старинные монастырские напевы, рок, джазовые импровизации, положенные на музыку стихи поэтов-символистов… Именно так — «музычка». Слишком серьезно ни к своему творчеству, ни к себе Федоров не относится. Гораздо серьезнее он относится к своей вере.

Леонид Федоров родился в январе 1963 года в Ленинграде. Учился в политехническом институте. Свою первую рок-группу сколотил из одноклассников в 1970-е. В 1983 году появилась группа «Аукцыон», лидером которой Леонид является и по сей день. Одновременно участвует в музыкальных проектах самых разных жанров и направлений.
История КПСС, апельсины, озарение

— Леонид, в последнее время о своем религиозном поиске один за другим говорят самые известные рок-музыканты. Создается впечатление, что рок-среда как-то располагает если не к принятию православия, то уж во всяком случае к поиску истины. Это так?

— Я не думаю. Мне кажется, это ощущение возникает просто потому, что известные музыканты больше на виду. Тут всё проще: поиск истины — общее стремление для всех советских людей в 1990-е годы. Мы видели, что наши деды и отцы атеизм уже попробовали, и получилось «хорошо», получилось убедительно: разломали всё! Видимо, поэтому тянуло узнать что-то другое, противоположное по знаку, если так можно выразиться. Поэтому не могу сказать, что меня привлекала именно православная культура: вещи, связанные с верой, начинают интересовать по-настоящему, лишь когда она уже становится частью твоей жизни. Так что дело не в рок-культуре и не в ее «мистической связи» с православием. Я бы назвал это так: меня озарило.

— Какое-то мировоззрение у вас к тому времени было?

— Мне кажется, настоящее целостное мировоззрение у советского народа закончилось где-то в 1930-е годы. А от 1970-х осталось впечатление, что никто ни во что давно уже не верил. Даже те, кто по должности обязан бы верить.

У нас был в институте учитель Хабибуллин — замечательный дядька, преподавал историю КПСС. Когда умер Брежнев, на дорогах сигналили машины, люди в учреждениях вставали в знак траура. У нас была лекция — надо было и нам вставать. И вот Хабибуллин говорит так нехотя: «Ну ладно, давайте постоим»…

А на экзамене, когда я честно признался, что ничего не знаю по выпавшему мне вопросу (вроде «выступление Ленина на VIII съезде КПСС»), он сказал: «Да? Не знаете? Ну ладно, расскажите мне хоть что-нибудь, что вы знаете». Было видно, что он сам не верит в то, что преподает. Потому что умный человек, историк, все понимает…

На выборы мы ходили с отцом вдвоем. А знаете почему? Потому что на избирательных участках с целью привлечения людей торговали различными дефицитными товарами. И если бы папа ходил один, он мог бы взять лишь один килограмм апельсинов. А когда приходил с сыном, ему давали уже два.

Псевдожизнь такая. Белое называлось черным, черное — белым. Даже если ты внутренне свободен, все равно живешь в этой перевернутой системе понятий, как в тюрьме. Поэтому какое там мировоззрение?

После моей первой поездки за границу, на Запад, я три недели не мог заставить себя выйти из своего дома в Питере. Мне страшно было, казалось, я просто не выдержу. Было такое жуткое ощущение: зачем я сюда вообще вернулся? Что я тут делаю? Где мы живем?!..

Но лезть на баррикады желания никогда не было. Хотелось просто жить и радоваться этой жизни. Мне было неинтересно кому-то что-то доказывать, спорить.

— А что было интересно? Неформальная тусовка?

— Тусовщиком я никогда не был, но мне нравилось единое сообщество нестандартных людей. В ленинградском рок-клубе тогда сложилась удивительная атмосфера, это было совершенно особое место. И в Питере неформалы все вместе «варились», не делились на группки: ты идешь по городу и всех своих узнаешь сразу — хотя это мог быть и незнакомый лично тебе человек. Вокруг все было одинаково серое, все мыслили по стандартам, а тут — совсем иное. Нас с Гаркушей (Олег Гаркуша — вокалист и автор песен группы «Аукцыон». — Прим. В.П.) частенько забирали в милицию за внешний вид.

— Что ж там за внешний вид был? Косуха, ирокез?

— Да нет, какая там косуха. Как на сцене мы сейчас выступаем — так я по городу ходил. У меня был громадный двубортный серый пиджак 64-го размера (видимо, дядька, который его носил до меня, был моего роста, но с огромным животом) и такие же штаны, куда кроме меня могли бы влезть еще двое. Я эти штаны просто оборачивал вокруг себя и так носил. Плюс узкие замшевые ботинки, ну и прическа соответствующая. В общем, смотрелись мы убедительно.

Собственно, вместе с Гаркушей мы потом и крестились…

«Музычка», пещеры, отец Косьма

— Вы ушли с работы и собрали музыкальную группу, чтобы этим зарабатывать на жизнь. Как вы на это решились?

— Просто я как-то интуитивно понял, что не могу больше работать и хочу заниматься музыкой. Хотя по закону я не имел на это права — тогда можно было и в тюрьму угодить за такое.

— За тунеядство?

— Нет, за то, что играли и пели за деньги без профильного, музыкального образования. Когда я ушел в музыку, родители были в ужасе: «Ты что, идиот? Что это за занятие — песенки писать?» Мама говорила: «Неужели ты собираешься до 30 лет заниматься вот этой музычкой?» (Смеется.) Я отвечал уклончиво: «Ну не знаю».

А я и в самом деле не знал. Просто все события, которые со мной тогда происходили, выстраивались как бы без моего участия. Я не сам ушел с работы — меня уволили. За то что я два дня прогулял, и думал, что после отработаю. В голове крутилось: «Что же делать дальше, как жить?» Но в какой-то момент меня перестали тревожить вещи, которые когда-то казались основой существования — что есть, где жить. И самое смешное, что, как только я перестал обращать на это особое внимание, все тут же и появилось. Сейчас я об этом вообще не беспокоюсь: знаю, что Бог не оставит.

— А тогда тоже на Бога положились?

— Совсем нет. Я ведь в то время даже крещен не был, к Церкви относился прохладно. В 1988 году я понял, что с государством не хочу иметь ничего общего. И любой институт, связанный с государством, с административной системой, мне был заведомо не интересен. А Церковь как раз казалась очередным «департаментом», в котором не чувствовалось никакой жизни.

Все изменилось лишь после знакомства с Алексеем Хвостенко (Алексей Хвост Хвостенко, поэт-авангардист, автор песен, художник, первый исполнитель песни «Над небом голубым». — Прим. В.П.). Меня поразили его доброта, ласка и та необыкновенная радость, которая от него исходила. При первой же встрече с ним я вдруг почувствовал, что это родной для меня человек. Сразу! Я не мог понять: как это?! Для меня это был какой-то нонсенс, дикость — так ведь не бывает! Мне стало интересно: он так со всеми себя ведет или только со мной? Сначала я предположил, что Хвост просто заморозился в том состоянии, в котором его выгнали из России: «шестидесятники» ведь все были хорошие, светлые. Это мы уже испорчены глобальной ложью… А потом я понял — нет, это просто такой человек. И начал думать: а почему он такой? Почему он так может, а я не могу? Ответ оказался простым, но глубоким — Алексей был христианином. Многое в нем стало мне понятно, лишь когда я и сам крестился.

— Что вам дала вера?

— Жизнь. Я бы умер давно, если б не вера. В буквальном смысле.

И потом, понимаете, сейчас мне уже почти 50 лет, я повидал в жизни всякое. И точно могу сказать, что настоящую радость человеку может дать только вера. Никакие достижения, никакие путешествия, новые впечатления, новые знакомства — ничего не дает такой радости, смысла, полноты жизни…

Многие вещи, которые когда-то казались мне чрезвычайно важными, я сейчас даже не вспомню! А какие-то вроде бы незначительные эпизоды остались в памяти навсегда. И ты понимаешь, что они-то и были самыми главными в жизни.

— А что это за события?

— В основном связанные с храмами, со святыми местами. Например, посещение пещер Киево-Печерской лавры. Их в то время только-только открыли, и войти даже в самые дальние галереи мог любой желающий. Над входом просто висела занавесочка, рядом стоял монах, молча, тихонько стоял, а около входа — табличка: «Если ты веришь — входи». Мы с другом переглянулись — «Мы же верим!» — и пошли. А там лежали мощи без саркофагов, просто тела в облачении — у некоторых лица открыты, у некоторых кисти рук. Например, Илья Муромец — можно было приложиться к его руке. Я помню, какой у нас был трепет, просто мурашки по коже. Вот это было нечто настоящее. А еще, вот — знакомство с отцом Косьмой.

Мы жили рядом с Донским монастырем, на Серпуховском валу. В один прекрасный день просыпаюсь, и так мне тяжело, все ломит после вчерашнего концерта, все болит. Говорю жене Лидочке: «Слушай, отвези меня куда-нибудь в ветлечебницу, пусть меня там усыпят, жить сил нету». Она: «Так, все понятно. Давай поднимайся, пошли бегать». И мы побежали вокруг монастыря. Май, тепло. Раннее утро, но монастырские ворота уже открыты. Я предложил зайти в храм. Зашли. И вдруг надо мной возникает такой «коршун» в черном одеянии и говорит: «Вы Леня Федоров? Здравствуйте, а я ваш поклонник!» Я подумал: «Ну вот, приехали, этого еще не хватало — монах-поклонник». Так и подружились. Отец Косьма нам очень помогал, поддерживал всегда. Однажды он нам просто вымолил квартиру — такое «практическое православие» получилось.

— Что это за история, расскажите…

— Мы жили в маленькой квартире, было тесно, а тут еще и арендную плату повысили в два раза — нужно было срочно искать что-то новое. К моменту, когда мы познакомились с отцом Косьмой, никакой перспективы у нас не было. Что делать? Узнав об этом, Косьма удивился: «Что же вы? Молебен отслужить надо на мощах князя Даниила, он же хозяин Москвы». Не отставал от нас, пока мы не поехали с ним в Данилов монастырь на молебен. Вернулись домой, и только перешагнули порог — начинает звонить телефон. На нас просто посыпались предложения жилья, поток звонков не прекращался часа два! В итоге мы сняли квартиру, где и сейчас живем. А из окон виден памятник князю Даниилу Московскому…

Песни, Рахманинов, греки

— Духовная жизнь не бывает наполнена одной только радостью. Наверное, и с трудностями приходилось сталкиваться?

— Не знаю… У меня такого не было. Сразу — доверие, а сомнения и в голову не приходили. В тот момент жизнь вообще была тяжелая, поэтому если б я еще и в вере сомневался!.. И потом, в моей жизни тогда стали происходить просто чудесные вещи — тут всякие сомнения если бы и были, пропали бы.

— А какие, если не секрет?

— Исцеления, например. Ты же не можешь сам себя вылечить, если болезнь серьезная. Или обретение какого-то дара. Есть такие вещи, которым ты не можешь научиться, сколько ни бейся, а потом они на тебя просто сваливаются, как дар!

— Вы говорите про песни?

— Песни, искусство — это отдельная история. Тогда я понимал, что в общем это не я все делаю. Да ты и не можешь контролировать весь процесс — творчество это ведь не техника. Есть вещи, о которых можно сказать, что ты их придумал, но большинство вещей, самых лучших, придумать человеку просто невозможно!

Я рассказывал об этом разным людям, они говорили: «Ну, чудит!» А я-то точно знаю, что это правда, просто словами такое не объяснить…

— Как вы относитесь к самому творчеству? Что тут для вас важнее — результат, процесс, оценка?

— Мне сам процесс нравится, он мне интересен больше, чем, скажем, копаться в сути того, что я делаю. И потом я считаю, что музыка все-таки вещь не основополагающая. Она помогает, создает атмосферу, но я знаю массу людей, которым на эти песни глубоко наплевать.

— Провалится альбом или будет иметь успех — все равно?

— Мне кажется, нет смысла этим заморачиваться всерьез. Насколько наша музыка будет воспринята и понята, сколько дисков будет продано — это в общем все равно, да. Иногда такую дрянь сделаешь — и всем нравится, а самые лучшие, дорогие тебе вещи не нравятся никому. Я отношусь к творчеству, как и к таланту: мне его дали, у меня могут его и забрать.

А уж как талант использовать — тут каждый человек выбирает, что ему больше по душе. Скажем, кто-то решает: я буду делать только православное искусство. Если б я знал, что это такое, я бы, может, тоже делал! Вот, к примеру, мне не очень нравится богослужебная музыка Рахманинова, потому что, на мой взгляд, она слишком яркая, слишком роскошная.

— Это ведь дело вкуса!

— Дело не во вкусе, дело в состоянии. Например, самое потрясающее церковное пение, что я слышал, — это небольшой хор греческих монахов в Иерусалимском храме Гроба Господня. В храме нас было всего пятеро — мы с женой и еще человека три, туристы американские. И все конфессии пели по очереди. Когда запели греки — их всего-то было человек пять — мне сразу стало понятно, какая музыка должна звучать в храме. Я смотрел на одного из монахов: он ничего особенного не делал, не напрягался, не изображал ничего, он просто пел, но от этого пения мурашки по коже! Очень простая, задушевная мелодия — и сразу все понятно. Тут никаких разговоров уже не нужно. А роскошные Рахманиновские обороты… С точки зрения музыки — шедевр, конечно, но с точки зрения веры — лично в меня они не попадают. Мне понятней простое, незамысловатое пение монаха. Но чтобы делать такие простые и пронзительные вещи, очень много чего с собой надо сделать. Стать монахом, скорее всего.

Флоренция, Евангелие, «Распятие»

— А что вы думаете о Европе? Вы в свое время дали больше двух сотен концертов. Там возрождение или пресловутая бездуховность?

— Мне рассказывал мой приятель, как в Лондоне уволили учительницу за то, что она перекрестила ученика, когда тот выходил из класса. Или как попросили уйти медсестру, потому что, когда она наклонялась к пациенту, арабу, из-под рубашки вывалился крестик на цепочке — она оскорбила религиозные чувства мусульманина. Я так понимаю, что сейчас это общая тенденция на Западе. Но меня она как-то не особенно волнует — я не собираюсь жить в Европе. Мне на Западе очень интересно совсем другое…

— Что именно?

— Меня поражает, что в определенный период времени — в конце XIV — начале XV века — во Флоренции, в этом маленьком местечке, люди достигли потрясающих высот во всех сферах — в архитектуре, политике, живописи, музыке: Данте, Макиавелли, Галилей, да Винчи, Микеланджело, Фра Анжелико, Джотто и Мазаччо. Там зародилась современная европейская цивилизация как культурное явление. 500 лет назад! Я просто любуюсь этим и пытаюсь осознать, что же произошло. Такое ощущение, что флорентийцев в какой-то момент осенило.

— В своих интервью вы не раз говорили, что произведение искусства ценно, когда оно холодно, как лед. Что вы имели в виду?

— Безэмоциональность, невключение себя, своего отношения. Любую историю ты можешь рассказать с ужасом, а можешь — с восторгом, в зависимости от того что тебе нравится. А можешь просто донести до человека конкретную вещь, смысл.

Страстность, мне кажется, всегда связана с каким-то поводом, а повод — вещь сиюминутная. Прошел повод, и во что превратилась страсть? А отстраненность — великая мощь, сила, свобода. Такое произведение ложится на любое настроение.

Мне в какой-то момент показалось, что русское искусство, за малым исключением, грешит именно страстностью, чувственностью. И, к сожалению, через это уходит само искусство, уходит его сила. А вещи самые бескомпромиссные, они всегда бьют сильнее всего.

— Можете привести пример?

— Самое простое, что можно привести в пример, — это живопись Николая Николаевича Ге. Недавно мы были в Третьяковке на выставке. Там хорошо видно, что на человека какое-то озарение снизошло, и он написал «Распятие». Сначала были все эти портреты — Толстой, Некрасов… а потом — «Распятие». Все, что было до него, можно вообще убрать из зала, не нужно больше ничего на самом деле! Как будто эту картину другой художник писал: другие краски, цвет, техника, пластика… Как будто человек сам себя перепрыгнул. А ведь эта картина бесстрастна, проста.

По моему мнению, и Евангелие такое же — абсолютно отстраненное, простое. А Ветхий Завет — тем более. Это только повествование и оценка на уровне: воздаяние или награда, без всяких эмоций.

— Но ведь и евангельские сюжеты вызывают эмоции, трогают…

— Во-первых, вряд ли я вправе считать свою эмоцию важнее того, что писал и чувствовал, скажем, евангелист Марк. И потом, не думаю, что эмоции — это то, ради чего стоит читать Евангелие.

— А ради чего стоит?

— Ради того чтобы понять суть, понять, как жизнь устроена. И снова разговор в категориях воздаяния и награды. Для меня это так. Я вот уже лет десять не читаю никаких романов. Но Евангелие — это другая история, его действительно стоит читать.

— Потому что оно интересно?

— Нет. Потому что оно необходимо. Понимаете, я никогда не считал себя знатоком и поборником веры и сейчас не считаю: каким неофитом был, таким и остался; старался не мудрствовать, не лезть в то, чего не понимаю. Но без Евангелия жизнь себе уже не представляю: оно ставит всё на свои места. И я знаю, что мне это просто надо…

  Многократную чемпионку Паралимпийских игр белорусскую лыжницу Людмилу Волчек судьба брала на излом, но невероятная страсть к жизни и любовь к спорту помогли не пасть духом

  По восходящей

Школу многообещающая спорт­сменка окончила не с юниорским, а уже со взрослым разрядом. Через год, в 2000-м, стала бронзовым призером Кубка Европы в беге на 5 километров. А ведь Людмила была самой юной в коман­де — всего 19 лет. В перспективе — старт четырехлетия, Олимпиада в Афинах. Но судьба внесла в планы девушки свои коррективы. Через день после трагических событий в США, 12 сентября 2001 года, случилась беда, разделившая жизнь Людмилы на «до» и «после».

— По телевизору сообщали подробности об американских башнях-близнецах, но «ящик» барахлил, а программа была интересной. Я решила поправить телевизионную антенну на крыше общежития. Раньше делала это не раз, всегда успешно. Но в тот раз не удержалась и сорвалась вниз. Врачи сказали, что ходить больше не смогу, — вспоминает Людмила.

Спортсменка получила тяжелейшую травму позвоночника, которая навсегда приковала ее к инвалидной коляске.

— На первых порах была уверена, что со спортивной карьерой покончено, но именно спорт помог мне выкарабкаться. Не позволила себе расслабиться! Было тяжело, но еще тяжелее — моим родным. Брат Саша, несмотря на то что уже имел свою семью, ухаживал за мной день и ночь. С тех пор он для меня самый близкий человек на свете.

— Были те, кто отвернулся?

— Да, но я не осуждаю их. Потому что, честно говоря, не знаю, как бы сама поступила в такой ситуации.

— Сложно было привыкнуть к новой жизни?

— Очень. Иногда руки опускались. Все друзья занимались своими делами: соревнования, тренировки, а у меня началась совсем другая жизнь. В ней я в коляске и никому не нужна. Чтобы заметили, принимала участие во многих соревнованиях, которые проводились в Беларуси: армрестлинг, настольный теннис, легкая атлетика… Потом начала участвовать в реабилитационной программе с детьми-инвалидами и почувствовала себя хоть кому-то полезной. Уже позже, в 2003 году, позвонила главный тренер нацио­нальной сборной по инваспорту Тамара Шиманская и позвала на лыжные гонки.

— А до травмы вы лыжами увлекались?

— Терпеть не могла еще со школы (смеется). Поэтому начала упорно отказываться от предложения тренера. Но в то время случилась неприятность: пришло письмо об отчислении из физкультурного института. Сессию не успела сдать: в больнице была. Мама стала уговаривать, чтобы я поехала на соревнования, куда звала Татьяна Шиманская. Я согласилась. И, знаете, мне по­нравилось! Это, конечно, не бег, но тоже неплохой спорт.

Старания Людмилы под руководством хорошего тренера не прошли даром. В 2006 году на Олимпиаде в Турине Волчек произвела фурор: взяла «золото» на дистанции 10 километров. Более того, к «золоту» Паралимпийских игр Людмила присовокупила еще и три «серебра»!

В академическую греблю Людмила Волчек пришла немного поз­же, но и здесь успех не заставил себя ждать. При поддержке Президентского спортивного клуба спортсменка 10 дней тренировалась в Германии и достигла превосходных результатов на своих дебютных соревнованиях — привезла «серебро».

— Обидно, правда, что проиграла в финальном заезде бразильской спортсменке меньше секунды, — с досадой вспоминает Людмила.

— Что служит стимулом снова выходить на трассу?

— Получаю огромное удовольствие от того, что делаю. Не «золото», не деньги, не признание, а напряженная борьба на трассе, дух соревнований для меня и есть стимул. Чувства в миг большой победы невозможно передать словами. Это надо пережить. Вот то главное, ради чего я готова снова выходить на старт. Спорт как наркотик. Безум­ный драйв, без которого спортсмен уже не может.

— На Паралимпийских играх в Ванкувере ваша копилка пополнилась «золотом». Не переманивали выступать за Украину, например?

— Предложений из-за границы было много и до сих пор есть. Но я не хочу уезжать: здесь мои родные, семья и друзья.

Вне спорта

— Какова ваша жизнь вне спорта?

— Намного более спокойная. Заканчиваю обучение в магистратуре Института туризма БГУФК, совершенствую английский язык. Хочу, чтобы люди с ограниченными возможностями могли себе позволить нормальный отдых в любой точке мира. У меня много идей по развитию безбарьерной среды.

— Вы часто путешествуете, можете судить о том, насколько хорошо приспособлен Минск для передвижения людей с ограниченными возможностями…

— В Европе инвалиды передвигаются без проблем. У нас в стране их всячески поддерживают, создают условия, но не в таких темпах, как хотелось бы. Автобус без ступенек приходится ждать очень долго: далеко не каждый приспособлен для колясочника.

Белорусам видеть людей с ограниченными возможностями очень непривычно, потому что они выходят на улицы крайне редко. Хотелось бы это исправить.

— Вы сейчас ездите по городу на машине. Правила нарушаете?

— Иногда. Был случай, когда инспекторы ГАИ пригрозили, что пешеходом стану. С улыбкой ответила, что рада была бы, но ситуация не позволяет (смеется). Они извинились и отпустили.

— У вас есть хобби?

— Я люблю заниматься поделками, вышивать, вязать, встречаться с друзьями и еще очень многое.

— Вы человек верующий?

— Да. Знаю, Бог меня любит и о­граждает от серьезных неприятностей. Не совсем крест поставил на мне (смеется). Я всегда рисковала своей жизнью. Даже трудно представить, к чему это могло привести. Ведь прыгала с 15-метрового дерева в реку вниз головой. Можно было и шею сломать. А в детстве любила гулять по тонкому льду речки и не раз проваливалась. Уходила с головой, но всегда самостоятельно выбиралась. Потом сушилась у соседки, а то дома ждал ремень. Мама все время удивлялась, почему так часто меняю шнурки в коньках? Они же намокали, потом на морозе замерзали — приходилось резать и покупать новые.

— Рецептом оптимизма поделитесь?

— Нужно ценить, что имеешь, и наслаждаться жизнью. И, конечно же, относиться друг к другу с пониманием, уважением. Каждое мгновение ценно!

Наталье Анатольевне Климович, главному врачу 3-й городской детской поликлиники, каждый день приходится иметь дело с десятками, а то и с сотней человек. Пусть 2 февраля все они придут к имениннице с поздравлениями, среди которых непременно будет значиться пожелание крепкого здоровья, ведь в заботе, внимании и профессиональном совете Натальи Анатольевны нуждаются самые дорогие для страны люди — малыши. Пусть их радостная улыбка согревает Вас сегодня особенно часто!

А 3 февраля юбилей празднуют сразу две именинницы — начальник отдела по работе с обращениями граждан и юридических лиц Мингор­исполкома Татьяна Леонтьевна Кобрина и Ирина Ивановна Тарасик, которая возглавляет социальную службу Дома милосердия. К первой приходят пожаловаться на несправедливость человеческую, ко второй — на несправедливость судьбы. В день рождения пожелаем и Татьяне Леонтьевне, и Ирине Ивановне одного: пусть благосклонны к Вам будут и люди, и судьба. Кто, как ни Вы, достойны этого.

Именинником на следующей неделе станет и Алексей Леонидович Пивоваров, начальник отдела по делам молодежи Мингорисполкома. Сам он мужчина далеко не преклонного возраста — 4 февраля едва перешагнет 30-летний рубеж, а значит, о сложностях и радостях подопечных знает по себе. Желаем Алексею Леонидовичу всегда оставаться молодым, энергичным и творческим. В его работе без всего перечисленного никуда.

В последний день следующей недели гости намечаются у троих очень известных людей. Пятого февраля среди именинников тот, кто не нуждается в особом представлении, — Ростислав Иванович Янковский, свою любовь к которому белорусы выразили, признав артиста еще во времена СССР народным. Долгих лет, Ростислав Иванович, спасибо за все Ваши роли!

В тот же день юбилей отпразднует еще один известный человек — Александр Евгеньевич Петрович, директор — художественный руководитель Белорусского государственного академического музыкального театра. Руководить большим коллективом нелегко, а если он еще и творческий… Посему желаем имениннику терпения, вдохновения и мудрости. И, конечно же, успеха!

В следующее воскресенье в роли именинника выступает Игнатий Артемович Мисурагин — депутат Палаты представителей Национального собрания Республики Беларусь, генерал, профессор, орденоносец, который наверняка и в свои 65 лет останется в душе бойцом, отстаивающим интересы своих избирателей. Желаем неистощимого запаса энергии и удачи во всех начинаниях!

Поздравляем!

Сегодня девять дней, как ушел из жизни известный минский скульптор Владимир Жбанов. Каким мы его запомним?

В память о себе Мастер оставил десятки скульптур. Без них сегодня трудно представить столицу. Его работы украсили также Могилев и Лиду, украинский Павлоград и другие города. Они удачно вписались в городскую среду: рядом с ними охотно фотографируются, возле них назначают свидания…

Жбанов не обижался, когда его называли столичным придворным скульптором: «Просто я попал в струю. Городу тогда нужны были жанровые вещи — с юмором, с какой-то интересной историей. Ведь каждая скульптура — это свое­образный рассказ».

Владимир Иванович был веселым и отзывчивым человеком и в то же время требовательным к себе и другим.

Он много работал, мог сутками пропадать в мастерской. Был недоволен некоторыми своими работами: «Самое страшное, когда они уже стоят в бронзе. А жена еще масла в огонь подливает: «Я же тебе говорила!» Она строгий цензор. Не льстит мне. Но если говорит «хорошо», значит, скульптура действительно удалась».

Мой первый и последний критик

Так называл Жбанов жену. Она была для скульптора незаменимым помощником, его вторым «я».

— Еще не осознаю до конца, что Володи нет с нами, — вздыхает Жанна Владимировна. — Кажется, он просто куда-то уехал… Первые три дня, на похоронах постоянно ощущала его присутствие. Мне казалось, я смотрю на все его глазами.

Муж не раз говорил ей, что она знает его лучше, чем он сам себя. Жбанов многое хотел успеть, тихая размеренная жизнь была не для него. «Лучше я три года, как орел, пролечу, чем буду 300 лет, как ворон, падалью питаться», — улыбался он.

— У Володи была особенность: он мог вдохнуть душу в каждую свою скульптуру, и она оживала, — продолжает Жанна Владимировна. — Осталось много незавершенных работ. Например, композиция «Прекрасная наездница» для Лошицкого парка. Муж ее все время переделывал, пытаясь добиться совершенства… Было и немало проектов, которые публично озвучивались, он делал эскиз, даже подписывал договор, но потом заказы по разным причинам не состоялись.

По словам супруги, у Жбанова были проблемы с печенью, сказался скрытый гепатит, перенесенный еще в Афгане, погрешности в питании, вредные привычки… Все это привело к серьезному кризису, стало причиной острого панкреатита. Врачи самоотверженно боролись за его жизнь, но…

— Я хочу выразить искреннюю благодарность медицинским работникам В.В. Кирковскому, Е.О. Сантоцкому, С.В. Короткову, Ф.И. Казакову и Е.А. Мельниковой, а также всему персоналу 9-й клинической больницы и хирургической реанимации Республиканского центра трансплантации органов, которые были рядом с моим мужем в эти часы и пытались его спасти, — сказала Жанна Владимировна.

2 января 2012 года Жбановы отметили 30-летие семейной жизни, а через две недели Владимира Ивановича не стало. 26 января ему исполнилось бы 58 лет…

Бронзовая музыка

Архитектор Марат Гродников реализовал со Жбановым несколько проектов, в их числе и скульптурная композиция «Покупатели», установленная у ЦУМа прошлым летом.

— Такие люди, как Жбанов, рождаются раз в сто лет, — отмечает Марат Никитич. — Я ни в коем случае не умаляю до­стоинств других белорусских скульп­торов, но это был уникальный человек. Он создал практически новое направление — ландшафтно-парковую и жанровую скульптуру. В этом ему нет равных. У Владимира Ивановича осталось немало талант­ливых учеников. Несколько лет Жбанов работал в тандеме с молодым коллегой Ярославом Филипповичем. Вместе они создали герб города Лиды — «Лев с ключами» и другие скульптуры.

— А над чем вы со Жбановым работали в последнее время?

— В конце нынешнего года будет отмечаться 95-летие со дня образования органов государственной безопасности. К этой дате мы готовили мемориальный знак, который планируется разместить на одном из торцов здания Института национальной безопасности Рес­публики Беларусь, что на улице Змитрока Бядули. Это будет бронзовый щит, на котором отражены основные вехи истории и символика национальной безопасности, исторические лица, например Дзержинский. «Долг, честь, Отечество» — таков лейтмотив этого мемориала. Сейчас выполняется эскиз памятника в натуральную величину. Его высота составит 3,5 метра, ширина — 2 метра.

Среди незавершенных работ Жбанова — скульптура «Дирижер». Композитор в одежде XVIII века застыл со смычком в руках…

— Смотришь на эту скульптуру — и действительно слышишь музыку, — говорит Марат Гродников.

Было определено и место: в историческом центре, в районе площади Свободы, рядом с музыкальной школой и детской филармонией. Руководство «Минской спадчины» одобрило эскиз. Жбанов успел вылепить лишь миниатюру…

  Вчера исполнилось 80 лет архитектору Ярославу Львовичу Линевичу. Слова «первый» и «главный» часто встречаются в его карьере

— У нас были именитые педагоги, к тому же все практики: Владимир Король, Валентин Гусев, Георгий Заборский, Александр Воинов, Юрий Егоров, Наум Трахтенберг, Игорь Белогорцев, Владимир Чантурия и другие. Они восстанавливали города и села республики, создавали Минск на наших глазах. А мы благодаря им быстро влились в архитектурный цех, — рассказывает Ярослав Львович.

И действительно, все выпускники этого набора достигли вершин в профессии. Кто-то работал в Беларуси, кто-то оказался за ее пределами: в Калининграде, Алма-Ате, Ялте, Ашхабаде, Москве, Армавире.

Не комом, а дипломом

Линевич по распределению попал в Витебск, в бригаду, которая начинала разрабатывать генеральный план Новополоцка. Вчерашнему студенту довелось проектировать первый жилой микрорайон в этом городе. Поговорка про первый блин сработала у нашего героя с точностью до наоборот. За свой дебют он получил бронзовую медаль ВДНХ СССР, проект был опубликован в журнале «Советский Союз», распространявшемся даже за границей.

— В 1961 году в Москве намечалось союзное совещание по градостроительству. Оно было единственным за всю историю Союза, — вспоминает Ярослав Львович. — Мою работу отобрали на выставку, проходившую во время совещания. Там проект и получил бронзовую медаль ВДНХ.

Чем же покорил искушенных членов жюри новоиспеченный архитектор? Новым принципом проектирования. Прежде повсеместно существовала квартальная система застройки городов, а в Новополоцке впервые появилось понятие микрорайон. Кроме жилья там планировались школы, детские сады, сосредоточенные в специальном торговом центре магазины и бытовые объекты. Плюс ко всему отводилось место для небольшой парковой зоны, или, как говорили зодчие, зеленых садов. Такой проект стал новинкой, которую потом начали внедрять повсеместно. Единственное, что позже выпало из него, — это наличие зеленых зон. Новый принцип застройки позволял не только создать достаточно комфортную среду обитания, но и сократить число дорог внутри микрорайона (при квартальной системе их было бы гораздо больше), что экономило и деньги, и городские территории.

Градостроитель

Начало карьеры Линевича было таким заметным, что вскоре молодого специалиста пригласили в Минск, в институт «Белгоспроект». Сразу руководителем группы. А уже через три года он возглавил архитектурно-планировочную мас­терскую, в которой работали видные зодчие, экономисты, инженеры. Ему тогда было всего 30 лет:

— В то время — 1960-е годы — в республике началось бурное развитие промышленности, а с ним и новых городов. Наша мас­терская разрабатывала генпланы Солигорска, Светлогорска, Жодино, Микашевичей, Бреста, Могилева, Гродно, Молодечно, Столбцов, Речицы, Бобруйска, Борисова, Несвижа. Почти все крупные города прошли через нас. Там размещались новые предприятия, и надо было взглянуть по-другому на застройку этих населенных пунктов.

Без малого 171 тысячу новых рабочих мест смогли организовать в те годы в других городах респуб­лики благодаря решениям градостроителей, плановых органов и структур власти республики. Если бы этого не сделали, население Минска сегодня могло бы быть гораздо больше, считает Линевич.

Ташкентский эпизод

Есть в послужном списке Яро­слава Львовича особая страница. В 1966 году он возглавил команду белорусских проектировщиков, которой предстояло восстанавливать после страшного землетрясения Ташкент. Там было уничтожено около 2 миллионов квадратных метров жилья. Чтобы дать людям кров, требовалось быстро построить новое. Восстанавливали столицу Узбекистана всем Советским Союзом. Белорусы вместе с представителями еще семи респуб­лик занимались территорией в жилом районе Чиланзар. В задачи Линевича входило разработать генплан, распределить стройплощадки между республиками и при этом создать единый ансамбль застройки микрорайона:

— Мы прилетели в Ташкент 14 мая, а 16 уже был готов эскиз застройки. Через две недели на отведенной территории начали закладывать фундаменты. Проектирование шло очень быстро, хотя предстояло решить много новых вопросов: необычными для нас понятиями были и сейсмо­устойчивость зданий, и система арычного открытого водоотведения. К тому же строили не типовое панельное жилье, а кирпичные дома. Работать приходилось в чрезвычайных условиях, за месяц почувствовали 104 землетрясения, два из них — семибалльные. Весь район на 15 тысяч квадратных метров жилья вырос за 10 месяцев. Это небывалый темп даже сейчас!

На службе у столицы

В 1971 году Линевич стал руководителем мастерской генплана «Минскпроекта». С тех пор вот уже более 40 лет трудится на благо столицы. Должности зодчего менялись: была и служба в системе Госстроя, пять лет работал главным архитектором столицы, возглавлял новый институт «Минскградо», где сейчас работает главным архитектором.

Чем запомнились эти годы?

— В 1972 году, на 8 лет раньше намеченного срока (а в государстве тогда все планировалось), появился миллионный житель столицы, — рассказывает зодчий. — Городские власти задумались о строительстве метро, но в Госплане СССР и в Минис­терстве путей сообщения было очень непросто доказать необходимость такого решения. Нам говорили: средства на строительство будут не раньше 1981 года, в начале пятилетки. Мы же настаивали на том, чтобы приступить к сооружению в 1977-м. Ведь требовалось до начала основных работ подготовить строительный комплекс, купить спецоборудование, найти кадры. Компромиссом стало разделение союзного и республиканского финансирования один к одному. В 1977-м руководством Советского Союза было подписано постановление о строительстве минского метро, а в 1984 году подземка заработала.

Вехой для Ярослава Линевича стала и разработка генплана развития Минска 1982 года. Он не только участвовал в этом сам, но и пригласил в город известного в СССР градостроителя Юлия Пурецкого, работавшего тогда в Ташкенте. Пурецкий совместно с Г­лавАПУ возглавил работу. Именно этот генплан проходил тщательнейшую экспертизу на союзном уровне: заключения давали специалисты Москвы, Ленинграда, Киева. А позже уже в Беларусь приезжали коллеги перенимать опыт.

Более полувека в профессии. И бесценный опыт и знания зодчего по-прежнему востребованы.

 С ресторатором Вадимом Прокопьевым наш корреспондент принципиально не говорила о гастрономических пристрастиях. Зато узнала, почему женщины похожи на запятые, чем не мил Минск и что роднит его с сицилийскими мафиози

 — Год 2011 оказался тяжелым для бизнеса вообще и рес­торанного в частности. Как там у Довлатова: «Она читала меню, как Тору, справа налево». Именно так сейчас многие изучают меню — начиная с цен. Ваши прогнозы, что год грядущий нам готовит?

— Думаю, непрофессиональные рестораны будут банкротиться. А их у нас большинство. До сих пор встречаются проекты, созданные с единственной целью потешить самолюбие владельца. Как вариант — освободить жену от кухонной каторги. Некоторые полагают, что открыть свое кафе — дело простое: поставил столы, распечатал меню — деньги сами плывут в руки. Конечно, это не так. Кризис в первую очередь затронет именно таких дельцов.

— А вам он не страшен?

— Экономическая ситуация в моих ресторанах может измениться. Станет ли меньше посетителей? Наверное, нет. Скорее, уменьшится так называемый средний чек. Я не особо беспокоюсь по этому поводу. Около половины моих гостей — иностранцы, для которых возросшие белорусские цены по-прежнему кажутся смешными.

— Что можете сказать о рес­торанной культуре белорусской столицы?

— Заметный скачок в развитии произошел лет пять назад. В наши дни все меньше открывается непрофессиональных унылых заведений. Но говорить о сформированной ресторанной культуре пока рано. Вот лет через 10-20…

— Сколько надо времени, чтобы открыть кафе в нашей стране?

— Карикатурно много. Проект, который в развитых странах занимает полгода, у нас, как правило, год. В моей практике были как положительные рекорды — девять месяцев, так и отрицательные — 2,5 года.

— Какие личные качества необходимо развивать успешному ресторатору?

— Стрессоустойчивость, выдержку, закалку — все то, что присуще настоящему сицилийскому мафиози (смеется).

— В сфере услуг без жалоб не обходится. На что нарекают посетители, за что благодарят?

— Признаюсь, Книгу замечаний и предложений уже давно не читаю. Вы можете представить приличного человека, который станет тратить время на подобную писанину?

— Например, министр культуры Павел Латушко. В прессе горячо обсуждали случай, когда в одном из ваших кафе он не смог заказать белорусское пиво.

— Оставить замечание ему продиктовала должность. Обычно заметки в интересующей вас книге носят хвалебный характер и грешат наивностью. Иногда гости высказывают свои пожелания, и я склонен прислушиваться к мнению воспитанных и искушенных людей, но самый строгий критик — я сам.

— В чужие рестораны наведываетесь?

— Только если запланирована деловая встреча или чей-то день рождения. Я, как подводная лодка, погружаюсь в свои дела и стараюсь не отвлекаться. Мне неинтересно, что происходит у других, и так с трудом формирую в себе положительный заряд. Лучше просыпаться с мыслью, что ты находишься не в Минске, а в центре Лондона.

— Ну вот опять! Буквально во всех интервью вы признаетесь в нелюбви к родному городу.

— Чувствую себя здесь инопланетянином. По большому счету, все мои рестораны — это попытка создать другой мир внутри Минска.

— Но из заграницы домой наверняка возвращаетесь с радостью?

— Отнюдь. Хотя помню, когда учился в военном училище (Высшем военном училище ракетных войск стратегического назначения. —  Прим. авт.), то в Минск приезжал в предвкушении праздника. Московские поезда тогда еще встречал духовой оркестр, и ты оказывался на красивейшем старом железнодорожном вок­зале…

— Что конкретно вас не устраивает в Минске?

— Мне не нравится архитектура, не имею в виду очень ценные фрагменты сталинского ампира — их надо беречь. Меня бесят безобразные новостройки, то, как ведут себя горожане, как они одеваются, о чем говорят…

— Стоп, стоп! Боюсь, этот список будет бесконечным. А есть города, где вам комфортно?

— Когда-то нравилась Москва. Наверное, многие молодые люди восхищаются ее ритмом жизни и большими возможностями. Вильнюс хорош и уютен, но, на мой взгляд, провинциален. Меня притягивают порочные города, те, которые потеряли девственность, повзрослели еще в прошлом веке: Нью-Йорк, Лондон, Париж…

— В таком случае, что вас здесь держит? С женой развелись, семьи нет. Родители?

— У нас достаточно близкие отношения. Есть даже свой итальянский ритуал — ужин по воскресеньям. Им нужен уход и помощь, но заботиться могу и на расстоянии. От родителей перестал зависеть лет в 15, когда уехал учиться. К слову, идея поступать в Минское суворовское училище исходила от мамы. Она была преподавателем в университете, отец журналист. В школе я учился средне, единственное, что меня интересовало в старших классах — это девушки.

— Военная закалка, понятное дело, сказывается на характере. Какого стиля в руководстве придерживаетесь: диктатура, демократия?

— Скорее, ироничное просвещение. Мы с сотрудниками общаемся довольно близко, шутим, спорим.

— Читала, что вы уволили официантку, которая слушала песни Димы Билана…

— Вернее, не принял на работу. История утрирована, хоть и основана на реальных событиях. Я часто интервьюирую потенциальных сотрудников. У них могут отсутствовать ресторанные навыки — этому мы научим, но должен быть широкий взгляд на мир, эрудиция.

— Раз кастинги устраиваете, значит, от желающих отбоя нет?

— Люди обращаются, но, считаю, что в сложные времена за нескучной и высокооплачиваемой работой они должны идти толпами. Этого не происходит. Почему? Отчасти из-за лени. К тому же в обществе сильны иждивенческие настроения — можно вообще не работать и жить за счет родителей, мужа, любовника. Плюс работа в ресторанах все еще воспринимается как не самая престижная.

— Какие «коварные» планы вы сейчас вынашиваете? Может, откроете новое заведение? Кстати, вы начинали бизнес с клубной деятельности. Нет желания вернуться?

— На стадии завершения находится мой ночной проект. Вот думаю, как интересно было этим заниматься, когда тебе 33, и как неловко, когда 40…

— Что же толкает вас войти дважды в одну реку?

— Появилась хорошая возможность, которую грех было упустить. С точки зрения расположения, помещение не годилось для ресторана, а для ночного клуба — самый раз. Стараюсь организовать элегантное барное пространство, где взрослым людям будет приятно коротать свободное время. Мне не нравятся шумные ночные места, там невозможно общаться. Надеюсь, у нас получится создать подходящую атмосферу.

— Самое время поговорить об отдыхе. Ресторанный бизнес съедает все свободное время, оставшиеся часы наверняка предпочитаете тратить на женщин?

Отношение с противоположным полом для вас какой знак препинания: вопросительный (вы их не понимаете), восклицательный (восхищаетесь), многоточие (не определились)?

— Запятая. В моем понимании женщины созданы для любви. Кому-то может показаться, что у меня спортивный подход к отношениям с девушками, но это не так. Откровенно говоря, у меня с женщинами не складывается. Мне с ними скучно.

— Позвольте наивный вопрос: вы когда-нибудь влюб­лялись?

— «Если вы не были романтиком до 25 лет — вы глупец, если остались романтиком после 25 — вы идиот». Сэр Уинстон Лео­нард Спенсер-Черчилль.

— Интересно, каким вы были в юности?

— Точно не восторженным юношей. Все время ощущал себя нездешним, постоянно крутил ручку радио «Свобода».

— Вадим, мы общаемся больше часа, а я никак не разберу, что вы за фрукт…

— Чувствую себя 70-летним стариком. Не прочь поговорить, почитать, посмотреть хороший фильм, пропустить бокальчик вина. Больше всего в жизни боюсь скуки. Система моего мышления достаточно пессимистичная. Иногда мне кажется, что хватит сил встряхнуть этот город. А в другие дни хочется послать все к черту и зажить нормальной частной жизнью.

Экономическая ситуация в моих ресторанах может измениться. Станет ли меньше посетителей? Наверное, нет. Скорее, уменьшится так называемый средний чек. Я не особо беспокоюсь по этому поводу. Около половины моих гостей — иностранцы, для которых возросшие белорусские цены по-прежнему кажутся смешными.

  Дух волшебства, который витал в стенах нашей редакции в предпраздничные деньки, стал странным образом сгущаться, как только на пороге появился фокусник. Огоньки на елке, мирно горевшие с одинаковой яркостью, начали нервно мигать. А входная дверь в здание, не пропускавшая посетителей без звонка, послушно открылась, стоило только магу дотронуться до ручки. Я вопросительно посматривала на гостя, он лишь улыбался в ответ, словно ничего удивительного не происходило.

Сергей Островский — иллюзио­нист. По его словам, это скорее профессия, чем образ жизни. Правда, показалось, что собеседник немного лукавил. Уж очень сильно вжился в роль мага. Черные, как смоль, слегка взъерошенные волосы, темные глаза. От взгляда — мурашки по коже.

Искусство обмана

— Да, выгляжу молодо. И работаю фокусником всего несколько лет, — словно предугадывает воп­рос Островский. — Помню, как с замиранием сердца смотрел передачи про уличных магов. Видели Дэвида Блейна — американского иллюзиониста? Его полеты по воздуху будоражат фантазию. До сих пор остается секретом, как знаменитый иллюзионист мог несколько дней пробыть замороженным в глыбе льда, хотя над его фокусом ломали головы лучшие умы мира.

Начинал Островский с примитивных трюков, подсмотренных в Интернете. Научившись ловко их повторять, создал себе базу.

— Сейчас фокусы придумываю сам. И нужно сказать, дело это не из легких. Все должно быть продумано до мелочей. А лучший друг и безмолвный советник — зеркало. Проверяя очередной фокус, кручусь перед ним, как кокетливая красавица, — улыбается Сергей.

У магов есть своя градация. К примеру, микромаги демонстрируют чудеса на мелких предметах, тех, что могут уместиться в ладони. Часы, мобильные телефоны, зажигалки, монеты — привычная атрибутика. У менталистов главная задача — психологически воздействовать на человека, внушить ему ощущение чуда. Самой зрелищной является сценическая магия: летающая девушка, исчезновение крупных предметов. Такое шоу требует создания сложных конструкций.

Сергей использует в практике три вида магии.

— Начинаю с микрофокусов. В моих руках обычная бумага превращается в долларовую купюру. Или перед носом у зрителя летает сигарета. Потом, после предупреж­дения «нервным не смотреть», проглатываю нить, а затем вытягиваю ее через глаз. Люди морщатся и отворачиваются. Моя неотъемлемая атрибутика — канаты, цепи, наручники, колоды карт и деньги. С ними и провожу основные манипуляции.

сФОКУСировать внимание

Есть фокусы, не связанные с ловкостью рук. Маг не пытается обмануть публику. Тут самое время ввести термин «биоэнергетика тела человека». А это, по словам Островского, как раз то, что при большом умственном сосредоточении незаметно выходит наружу и двигает предметы.

— О скрытых способностях человеческого тела я узнал, прочитав книгу знаменитого доктора психологии Мирзакарима Норбекова. Долго тренировался, пробуждал в себе биоэнергию. Направить ее мысленно на предмет, стронуть его с места, а то и заставить летать — суть одного из моих трюков. Сигарета движется в воздухе, проходит между пальцев и в конце попадает в рот. Публика шокирована, — с этими словами Сергей широко раскрывает глаза, демонстрируя всеобщее изумление. — Правда, для таких фокусов требуется много сил. После них чувствую себя опустевшим сосудом. Потому не злоупотребляю.

Теперь появилось и новое направление — уличная магия. Первое условие, считает иллюзионист, — мгновенно собрать прохожих и сделать их соучастниками фокуса.

— Когда я выхожу на улицу и готовлюсь «подцепить» зрителя, наблюдается стандартная ответная реакция. Человек хватается за карманы, шустро проверяет ценные предметы — все ли на месте. Главное, не начинать с фокусов с деньгами — это сразу вызывает недоверие. Однажды во время сеанса уличной магии ко мне подошли две девушки. Я продемонстрировал коронный номер — превратил клочок бумаги в доллар. Девушки отреагировали своеобразно. Одна упала к моим ногам и обняла за колени. Другая перекрестилась, а потом вообще убежала, — вспоминает Островский.

И ты, Брут?

У иллюзионистов есть профес­сио­нальная этика, где самый важный принцип — ни при каких обстоятельствах не разглашать секрет фокуса.

— Иначе последствия будут печальными — вера в чудо у людей пропадет напрочь. Но секрет можно купить за деньги. Причем большие. В таком случае покупатель вряд ли станет его разглашать, — считает маг.

За границей иллюзионисты создают объединения, совместными усилиями борются за сохранение профессиональных секретов.

— К примеру, объединение французских иллюзионистов привлекает «предателя» к ответственности через суд. Если не получится, стараются всячески помешать его выступлениям на публике, чинят препятствия, — рассказывает Сергей.

Планов у мага множество. Давняя мечта — грандиозное иллюзионное шоу. К нему уже готовится. По словам Сергея, еще года два — и он сможет удивлять и восхищать публику не хуже Дэвида Копперфильда.

Экспертиза «МК»

Чтобы фокусник не лукавил и показывал только качественные трюки, мы пригласили в гости экспертный совет. Аня, Никита и два Матвея — школьники 3-го и 4-го класса — внимательно следили за манипуляциями.

Иллюзионист предлагает Ане сжать кулак. А сам зажигает свечу и подносит к своей ладони. На ней остается черная точка от огня.

— Ничего не чувствуешь в своей руке? — смотрит на девочку Сергей.

— Нет, — уверенно отвечает школьница и разжимает кулак. Мальчишки замерли в изумлении: на ладошке у Ани было такое же черное пятнышко, как и у Сергея.

Затем последовало несколько фокусов с веревкой и железными оковами. Как бы тщательно малыши ни связывали узлом запястья мага, ему чудесным образом все равно удавалось освободиться.

— Это настоящий фокусник, — вынесли вердикт маленькие эксперты. И еще долго не хотели отпускать Сергея, буквально разрывали его на части и пищали от радости и удивления.

Сесть на диету

В мае Сергей планирует удивить публику в парке Горького необычным трюком. На некоторой высоте установят большой воздушный шар. В нем на протяжении нескольких дней и ночей (минимум четверо суток) будет находиться фокусник. Главное условие: все это время не есть, не пить и не спать. Возле шара поместят видеокамеру, которая в режиме онлайн будет транслировать трюк в Интернете.

— Своим фокусом хочу продемонстрировать возможности организма. Если человек находится без сна трое суток, наступает состояние, аналогичное белой горячке. Я собираюсь превозмочь его. Тренируюсь уже сейчас. Не сомневайтесь, это возможно! — уверяет иллюзионист. — Правда, главная трудность — получить у столичных властей разрешение на проведение подобного публичного мероприятия.

К слову, похожие трюки проделывают во всем мире. К примеру, Дэвид Блейн не ел 40 суток, находясь при этом в стеклянном ящике на всеобщем обозрении. Что, собственно, его и прославило.

од «клюквой» мэтр ра­зумеет салонную картину. Реальности, как и художественной ценности, в такой — мизер, все больше красивостей. Полуголые барышни, богатые натюрморты, пейзажи — вот что в основном у покупателей сейчас в фаворе. Такой «клюквы» полно не только в специализированных салонах, но и в мастерских молодых художников.

— Многие из них талантливы. Но при этом знаете, чем они занимаются? Передирают уже написанные работы коллег, изменяя их по желанию заказчика, который советует: «Вы фон позеленее сделайте, а то картина по цвету к обоям в гостиную не подойдет». Или по стилю к любимому креслу… То, что некоторые передирают чужие работы из каталогов, точно знаю — видел свои картины в чужом исполнении и с «фоном позеленее», — признается Георгий Георгиевич.

Приметил мэтр и еще один признак рыночного начала в среде искусства: молодые художники перестали быть коллегами, став конкурентами.

— Продадут свою картину состоятельному человеку и молчат об этом. А вдруг конкурент узнает, кто готов раскошелиться на полотно, и свое предложит? Нет сейчас среди молодых дружбы, нет сообщества. Раньше был союз художников, мы со стариками дискутировали о творчестве. Сейчас молодым не до этого, им надо искать клиентов. Художник вынужден становиться за прилавок и продавать свои работы. А кто покупатель? Богатый человек, которому нужна картина в особняк. Что-то ненавязчивое — натюрморт, пейзаж… Поэтому наше искусство сбивается на мелкотемье. Галереи, что продают картины, собирают очередной урожай «клюквы». Многие из тем, которым у нас традиционно уделялось большое внимание, не развиваются. Например, на выставке, посвященной 65-летию освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков, не было ни одной новой работы. Все полотна из запасников.

— Вы говорите, молодые художники, которые рисуют на заказ, часто копируют идеи или полотна коллег. А представители вашего поколения себе такого не позволяют?

— Что вы! Никогда! Я тоже рисую на заказ. На мольберте в мастерской стоит портрет, над которым сейчас работаю. Он на заказ. Но это авторская работа. Я этот портрет не передрал, он будет выполнен в моей уникальной манере. Или полотно «Сирень». Потенциальным покупателям, которых интересует натюрморт, я предлагаю его с чистой совестью, потому что другого такого нигде нет. На нем отображена моя идея, мое видение.

Перед тем как начать картину, я делаю множество зарисовок в альбом. Подсматриваю какие-то моменты, ситуации, детали, выражения лиц. Из поездок всегда привожу альбомы с набросками. Иногда рискую здоровьем, чтобы иметь возможность что-то зарисовать. Например, был в Эфиопии. Нам настоятельно рекомендовали не выходить за пределы отеля. Но для меня же самый кайф на местный базар прогуляться, побродить по улицам. Там столько натуры для эскизов! Я вообще люблю путешествовать по «помойкам» — в места, в которых не каждый остановится.

— Где такие находятся?

 — В основном в экзотических странах. Но необязательно. Как-то неделю прожил в Казахстане у чабана. Условия очень специфические. За оградой около двух тысяч овец, рядом две кобылы, которых доят старухи, недалеко мы спим. Тут же очаг. Готовили там так, что, увидев это, вряд ли приезжий захотел бы чем-либо угоститься. Например, жена чабана готовила к ужину лепешки — брусаки. Из чугунка черпаком доставала масло. Верхний слой его был весь облеп­лен мухами. Когда масло закипало, жарила на нем лепешку, которую раскатывала на своей ляжке. Брусаки по вкусу напоминали пончики, подавали их к чаю. По лепешкам бродили мухи. Я тогда еще удивился, какие они ленивые в той местности: не летали, только ползали.

Помню поездку по Индии. Зашел в купе, а там уже куча народу. Да еще через наши окна кто-то на крышу лезет — местные там импровизированный плацкарт устраивают. Ехали с коллегами-художниками долго. Попросили пять стаканов чаю. Проводник принес, но при этом умудрился в каждый стакан обмакнуть свой палец. А руки у него, надо сказать, были не самые чистые. Потом он же принес омлет. Один случайно уронил прямо у нас на глазах. Как ни в чем не бывало поднял и положил мне в тарелку. Я попросил, чтобы парень омлет поменял, потому как этот есть отказываюсь. Тот с невозмутимым видом отнес его в соседнее купе. Мне принес другой. Возможно, тот омлет тоже где-то падал, но я, слава богу, не видел этого.

Это я все к чему рассказал? К тому, что вдохновение — во впечатлениях. Давно говорю молодым художникам: больше путешествуйте, ездите на пленэры, делайте там зарисовки. Хватит листать чужие работы и копировать их! Хватит писать ампир — неактуален он сейчас! Он востребован только у богатых, которые в том же стиле свои жилища обставляют и им нужно что-то на стены повесить. Нет в этом искусства.

Нарисуйте нам красиво

За что картины Поплавского во времена СССР требовали убирать с выставок?

Художник вспоминает, что в ту эпоху более правильными власть считала полотна так называемых лакировщиков, рисующих в стиле соцреализма. Они изображали комбайнера с венком на голове, в чис­том комбинезоне, начищенных до блеска сапогах.

— Такого в реальности быть не могло в принципе! Поэтому, когда с такими же суровыми романтиками, как и сам, начали ездить на стройки, привозили такие полотна, что получали потом по шапке от ЦК за искажение образа советского труженика, — вспоминает Поплавский. — Он получался у нас замасленный, грубоватый. Нам хотелось и руки побольше нарисовать, и сапоги кирзовые четче выделить, и лицо обветрить, чтобы придать рабочему мужественности. В тот год, когда я попал на целину, там был неурожай. Нарисовал то, что видел: бензовозы ехали по дороге среди пустых степных полей, похожих на Сахару. Сотрудники ЦК сделали замечание: «А где хлеб?» А моя картина «Браславские колхозницы» 20 лет не давала им покоя. Говорили: «Все хорошо в вашей работе, но почему колхозницы босые? Эта выставка посвящена 100-летию со дня рождения Ленина, а на вашей картине не видно роста благосостояния!» Полотно хотели с выставки снять. Самой Фурцевой написали, что директивные органы протестуют против картины Поплавского. Но министр культуры СССР, увидев «Браславских колхозниц», решила: работу Поплавского можно выставлять. И точка. Тогда эти самые директивные органы ко мне обратились: пиши как автор заявление, мол, передумал, не хочу эту картину выставлять. Но я не написал.

Партийные бонзы про Поплавского не раз говорили: «Хороший художник, но вот чем он занимается…»

 — Я очень люблю вашу страну, — признается Евгений Александрович. — Мои корни из деревни Хомичи Калинковичского района Гомельской области. Меня туда однажды отвез Андрей Макаёнок. Я нашел двух своих бабушек — сестер моего деда Ермолая Наумовича Евтушенко, расстрелянного в 1938 году и реабилитированного в 1957-м. Это путешествие меня совершенно потрясло. Все дома в деревне были открыты, на дверях ни одного замка, на что первый встречный дедушка заметил: «Так няма нiчога, каб хаваць». Потом я увидел поле, где не просто дети, а младенцы, которые и ходить-то не умели, ползком собирали картофель, в разы превосходящий их крохотные кулачки. Какая-то неведомая сила толкнула меня именно к моей бабке Ганне. Помню, как после третьего стакана свекольного первача она подняла свою рубаху, показала грудь, с которой еще не сошли следы фашистских зажигалок (в войну бабка была партизанской связной), и гордо сказала: «Я не выдала нiкога!» Все это я описал в поэме «Мама и нейтронная бомба».

— Мое поколение, к сожалению, отвыкло от поэзии. Может, вы подскажите, как ее полюбить?

— Конечно, не стоит воскрешать старые традиции и бить ленивых учеников линейкой по рукам. Нужно перенимать хороший советский опыт, к примеру, публичные выступления на заводах или в клубах. В мое время этим занималось так называемое писательское бюро. Там работали чудесные женщины, которые настолько любили поэзию и прозу, что сами разыскивали молодых талантов. В 16 лет я уже читал стихи в красных уголках заводов, в библиотеках, ходил на вечера других поэтов.

— А первое свое явление перед публикой помните?

— Шел 1941 год. Мама уехала петь на фронт, меня отправила к бабушкам. Я пел на перронах военные песни, своих стихов еще не было, кое-что подсочинял, добавлял целые строфы. У меня никогда не было страха перед пуб­ликой.

— Кстати, о песнях. На ваши стихи написано много замечательных композиций, созданы два классических музыкальных произведения Дмитрия Шостаковича. Такие хиты, как «А снег идет» или «Бежит река», многие вообще считают народными. Что вы можете сказать о песенной культуре наших дней?

 — Я поэт. Неудивительно, что многое из современного эстрадного искусства мне не нравится. Большинство текстов, скажем мягко, крайне непрофессиональные, иногда шокирующе непрофессиональные. Я люблю песни периода Великой Отечественной войны, хотя там тоже чувствуется какая-то спешка, но преобладает искренность, нет ужасающего безвкусия. К сожалению, триумфальная попса развратила вкус молодежи. Мы перестали отличать настоящую поэзию от подделки. Многие певцы считают себя вправе заполнять телевизор подтекстовками — иначе их произведения не назовешь, да еще и не под самую качественную музыку. Вы посмотрите, что творится каждый раз при встрече Нового года. Кучка людей захватила экран, и с разных телеканалов поют одни и те же песни.

— Вы сейчас сказали, кто виноват. А что делать?

— Поднимать культуру, развивать вкус, чтобы люди не ходили слушать ерунду. Пастернак считал, и я его понимаю, что плохой эстетический вкус опасен даже политически. Чтобы понять, кто такой Сталин, нужно видеть, как он на XVII съезде большевиков шутя прицелился в зал из подаренной снайперской винтовки. Сразу виден характер человека с плохим вкусом. Есть базовые книги, которые нельзя не читать. Точно так же есть базовые фильмы, которые нельзя не смотреть, как, к примеру, «Чапаев» или «Гражданин Кейн». Молодые люди сейчас могут прочесть столько исторических материалов, но почему-то не читают и не хотят ничего знать. А это страшно тем, что некоторые преступления человечества могут повториться. Зато у нас внушительными тиражами издают огромное количество бульварщины.

— Что порекомендуете почитать?

— Советую познакомиться с Дмитрием Быковым.

— Но он ведь написал о вас достаточно острое эссе «Трагедия Евтушенко»…

— Ну и что? Маяковский призывал сбросить Пушкина с парохода современности. Это не означало, что он так и сделал. Быков выпустил десятки книг: романы, повести, сборники стихов. Ни один поэт сегодня не может положить на стол такую книжку, как его «Письма счастья». Никто. Он пишет острейшие, блестящие политические фельетоны, а его художественные биографии Пастернака, Окуджавы, Горького заслуживают высших похвал.

— Евгений Александрович, вас, наверное, часто спрашивают, почему вы, русский поэт, выбрали для работы Америку? Как говорит наш классик юмора, они ведь там все тупые!

— Задорнов — мой близкий друг. Я как-то ему заметил: «Миша, почему ты всегда повторяешь: эти тупые американцы. Разве среди наших нет тупиц?» Так вот, разные там люди. Есть интеллигенция, которая никогда не пойдет на Шварценеггера и ему подобных, хорошие писатели, изобретатели, инженеры, композиторы, музыканты… Свою работу в Соединенных Штатах я воспринимаю, если хотите, как своего рода миссию. Американцы, которые полюбят русскую литературу, Пушкина, Блока, Ахматову, Пастернака, Цветаеву, да мало ли кого, станут другими людьми и не позволят себе, это я знаю точно, высокомерно относиться к нашему народу. Многие мои студенты работают на эту идею. Более десятка моих выпускников занимают высокие должности в крупных мировых компаниях. Почему я работаю в Америке? Так получилось… Впервые я там побывал в 1960-х, в самый разгар холодной войны. Именно тогда понял, насколько важны отношения между США и СССР — двумя ядерными державами. Некоторые недооценивают Михаила Сергеевича Горбачева, но он нас избавил от ощущения ядерного дамоклова меча, который висел над головами всех живущих на планете. Многие советские и американские писатели были против холодной войны. И правительство к нам прислушивалось. В те времена слово писателя имело большее значение для политических лидеров, чем сейчас.

— Вам-то грех жаловаться. К вам за советом лично обращался 37-й президент США Ричард Никсон.

— Это было перед его поездкой в СССР, когда он сделал первые решающие шаги по сокращению вооружения. Я был поражен его искренностью, он не притворялся всезнайкой и не скрывал своего полного неведения в некоторых вопросах. Он спросил моего мнения, с чего начать телевизионное выступление к советскому народу. «Конечно, со встречи на Эльбе», — ответил я. Выяснилось, что американский президент никогда не слышал про эту речку, у берегов которой в 1945 году встретились войска 1-го Украинского фронта и 1-й армии США. «Столько лет прошло, а ваш народ помнит о той войне?» — удивился он. Да, вот так по-детски он и спросил. Молодая нация, что вы хотите, память короткая. Еще одному претенденту в президенты спичрайтеры написали примерно такую речь: «…мы хотим видеть Россию сильной, но не диктаторской, как во времена кровавых подвалов Таганки». Я покатывался со смеху, спутать Таганку, театральный символ, с Лубянкой! Рейган путал Боливию с Бразилией… Иногда такие ошибки делаются не со зла, не нарочно. Американцы в каком-то плане островитяне.

— Больше 15 лет вы преподаете историю русской поэзии в частном американском университете. Чему конкретно учите студентов?

— Прежде всего преподаю хороший вкус. Мой курс доступен студентам любых факультетов. На занятия приходят будущие бурильные инженеры, врачи, компьютерщики, филологи. В университете не так давно открыли факультет, где читают лекции по американскому кино, а я — по европейскому и русскому. Многие студенты никогда не видели ни одного иностранного фильма, но с удовольствием смотрят наши лучшие картины. Высший рейтинг получают «Летят журавли» и «Холодное лето 53-го». Однажды я показал ребятам одну современную работу — «Ночной дозор». Через некоторое время встал баскетбольный громила, большущий такой, черный, и виновато попросил: «Мистер Евтушенко, я выступаю от имени всех сидящих здесь студентов, мы просим остановить эту третьесортную голливудщину». Первый раз в жизни на занятиях я остановил фильм, причем сделал это с превеликим удовольствием.

— В том, что преподаватель из вас отличный, даже не сомневаюсь. Считаете ли вы себя хорошим отцом?

— У меня пятеро сыновей, двое из них живут со мной в США. Ни один, даже самый лучший мужчина, не может уделять столько времени детям, сколько женщина. Все мамы сумасшедшие, в хорошем смысле слова, за что им честь и хвала. Конечно, я не идеал, но стараюсь делать все, что от меня зависит.

— Что пожелаете нашим читателям?

— Я часто повторяю фразу Альбера Камю о том, что любая стена — это дверь. Запомните: нет непробиваемых стен. Вы должны своим воображением, энергией, как лазером, пробивать любое замшелое препятствие и добиваться своего.

 Вячеслав Довнар — личность в столице и далеко за ее пределами известная. Он и владелец крупного бизнеса, и общественный деятель, и филантроп. И просто интересный человек и собеседник

 Начинал он рабочим в инструментальном цеху Объединения вычислительной техники, известном минчанам как завод имени Орджоникидзе. В разгар перестройки вдруг решил попробовать свои силы в диковинном тогда виде деятельности — предпринимательстве. И в 1986 году Довнар получил лицензию № 1 на грузоперевозки.

Обслуживал покупателей мебельного магазина, доставляя им стенки, шкафы и диваны. И параллельно продумывал организацию настоящего, серьезного бизнеса с использованием большегрузных автомобилей на дальние расстояния. Вячеслав Иванович обратил внимание на пригородный колхоз «Вишневка», предложивший молодому предпринимателю часть своих владений вместе с полузаброшенными коровниками на горе Касынь.

Сегодня международный транспортно-логистический холдинг «Белинтертранс» объединяет предприятия различного профиля. Торговый дом «Вишневка», что на улице Скорины в Минске, — одно из них. Есть своя макаронная фабрика, типография, СТО по ремонту грузовой техники, две АЗС, диагностическая станция гостех­осмотра, сеть транспортно-логистических центров, предприятия по внутренним и международным перевозкам, строительная фирма. А еще хоккейная команда и даже собственная газета. Небезызвестный продюсер группы «Ласковый май» как-то обратился к Вячеславу Довнару за поддержкой. В результате родилось совместное белорусско-российское торговое предприятие «Разин и Ко».

«Белинтертранс» в числе не­многих (не более полусотни) белорусских предприятий входит в систему созданного по инициативе ООН Глобального договора, который объединяет по всему миру бизнес социальной направленности. Вячеслав Довнар первым среди предпринимателей создал у себя профсоюзную организацию. А недавно здесь появилась еще и первичная ячейка РОО «Белая Русь».

Зачем? Чтобы защищать интересы работников, помогать администрации формировать в коллективе здоровый корпоративный дух, решать сложные проблемы взаимоотношений рядовых сотрудников и руководителей. Кстати, именно Довнару принадлежит идея разместить логотип «Белой Руси» на кабинах всех автомобилей, осуществляющих перевозки в ближнем и дальнем зарубежье. Реклама? Не только. Еще и гордость за державу, пропаганда в хорошем смысле слова. Пусть знает заграница, от Иркутска до Лиссабона, что есть такая страна — Беларусь!

Вячеслав Иванович — член Совета по развитию предпринимательства при Президенте Респуб­лики Беларусь. Он также член Республиканского совета общественного объединения «Белая Русь», входит в состав правления Ассоциации международных автоперевозчиков «БАМАП», депутат местного Совета…

— Не мешают ли общественные нагрузки ведению бизнеса, на все ведь требуется время, силы, энергия?

— Свое рабочее время распределяю так: половину отдаю общественной, политической, спортивной работе, половину — бизнесу. Рабочий день начинается в восемь утра, а заканчивается в восемь вечера. За 12 часов я успеваю все. Мне нравится такая нагрузка.

— На семью что-то остается?

— Какая бы ни была загрузка, про семью забывать нельзя. На субботу и воскресенье не назначаю никаких встреч. Про дела ни слова. Такой стиль перенял у своих зарубежных партнеров, которые умеют все успевать и разделять работу и дом. Тому же научил своих детей — все четверо уже взрослые, работают.

— У вас есть увлечения?

— Отец приохотил меня к рыбной ловле. На первой же своей рыбалке поймал двухкилограммовую щуку! А был еще совсем пацаном, в шестом классе учился. Еще увлекался спортом, бегал на лыжах, играл в хоккей за «Спартак» и «Буревестник». Люблю теннис, бильярд, за грибами обожаю ходить. Но сейчас на все это просто нет времени. Поэтому сегодня мое увлечение — это семья.

— Вы сами живете в высоком темпе, и на фирме все крутится, как шестеренки в часах. Все ли выдерживают?

— Сам от нас редко кто уходит. Хотя темп и в самом деле нелегкий. Кому-то бывает трудновато. Но мы стараемся не увольнять таких людей, а подыскиваем им среди наших многочисленных предприятий различного профиля работу по силам и по душе. Что называется, от каждого по способностям. Главное, четко различать, когда работник просто халтурит, а когда завышена планка требований к нему. Люди это ценят.

— «Белинтертранс» славится своим социальным пакетом, хорошими заработками, комфортной для работников организацией труда. Наверняка к вам многие просятся по блату, по звонкам от друзей. Берете?

— Я беру и по блату, и просто со стороны. И со всех спрос единый. Будь ты мне трижды знакомый, но работать должен на совесть, как и другие сотрудники. Не получается? Поможем. Не хочешь? Уходи! Без обид. Протеже друзей должны вдвое лучше работать. Родственники — втрое!

— Говорят, вы даже тестя своего уволили…

— Не только его, но и родную сестру, мужа сестры. Тесть был замечательный человек, жаль, его уже нет с нами. Но не получалось у него то, что было поручено. И я взял того, у кого получается. А с тестем у меня сохранялись прекрасные отношения.

— Что ваши работники имеют помимо денег?

— Начнем с зарплаты. Она варьируется в зависимости от интенсивности труда, от возложенной ответственности. И вовсе не запредельная. Я плачу столько, сколько могу. Созданы все условия по доставке людей к месту работы и возвращению обратно. Несмотря на то что фирма расположена далеко за городом, сотрудники, проживающие, например, в Зеленом Луге, в 17.30 уже дома. У нас существует развитая система премирования: за некурение, за активность, различные выплаты к юбилеям, праздникам… Есть возможность для занятия спортом, начинаем строить жилье. На автобусе предприятия наши работники вместе с семьями объездили всю страну, побывали в памятных местах, ознакомились с достопримечательностями родины.

— Этакий бизнес с человеческим лицом…

— Конечно. Заниматься предпринимательством вовсе не означает выжимать все соки из работников, ничего не давая взамен. Приобретая репутацию добросовестного бизнесмена, по-человечески относящегося ко всем участникам процесса производства или оказания услуги, руководитель предприятия получает и преимущества в делах. С ним охотнее заключают договоры парт­неры, ему больше доверяют. Порядок и ответственность тоже приносят дивиденды.